Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

Но это будет не скоро. И до этого — много жизней.

Он отошёл от карты.

Сел за стол. Перед ним лежали ответ Бека и копия его собственного ответа через Красный Крест. Он сложил их аккуратно в папку. Папку убрал в стол, в правый верхний ящик, где хранились важные внешнеполитические документы. Закрыл ящик. Замок защёлкнулся.

Через две недели первые эшелоны с пленными пойдут навстречу друг другу. Тысячи людей вернутся домой. Это будет правильно, и это будет его, Волкова, решение, и ничего из этого не отменит войну, и ничего из этого не приблизит мир, но каждый вернувшийся — это один человек, который не погиб в лагере, и для этого одного человека всё остальное (карты, ноты, лестницы Бека) не имеет значения.

Подошёл к окну.

За окном смеркалось: январский вечер начинается рано, и в шесть часов в Москве уже темно. Кремлёвский двор лежал внизу, занесённый снегом, который шёл весь день и продолжал идти. Свет от двух прожекторов, установленных на углах главного корпуса, падал во двор тёмно-жёлтыми пятнами, и в этих пятнах был виден снег, медленный, спокойный, не торопящийся.

Внизу, во дворе, у западного крыла, работал человек. Дворник. Пожилой, в ватнике, в валенках, в тёмной шапке. Сталин видел его сверху, со второго этажа, и видел плохо: расстояние тридцать метров, и в свете прожектора не разобрать ни лица, ни возраста, ни даже точно, мужчина это или женщина. Дворник работал большой деревянной лопатой, расчищая аккуратной дорожкой проход от западных дверей главного корпуса к воротам. Снег падал, и дворник его убирал, и снег снова падал, и дворник снова его убирал. Эта работа была бесконечная, потому что снег не кончался, и проход нужно было держать открытым, потому что по нему ходили адъютанты, и курьеры, и часовые, и посетители Кремля, и каждый раз, когда они шли, дорожка должна была быть чистой.

Сталин стоял у окна и смотрел на этого дворника. Дворник работал. Не быстро, не медленно — ровно. У него был свой ритм работы: два взмаха лопатой направо, два налево, шаг вперёд, потом снова два направо, два налево. Этот ритм не менялся.

Сталин подумал, что этот дворник, не зная того, делает в эту минуту в этом дворе то самое, что вся страна делает с двадцать второго июня сорок первого, а также то, что вся страна будет делать и весь сорок второй, и сорок третий, и сорок четвёртый: расчищать проход. Снег будет падать, и снег будут убирать. Снег будет падать снова, и снова будут убирать. И никогда не будет конца этой работе, потому что снег идёт всегда, и расчищать всегда нужно, и тот, кто это делает, не задаётся вопросом «когда же кончится снег», потому что вопрос этот неправильный: снег не кончится никогда, и работа никогда не кончится; кончится только день, и кончатся силы, и тогда придёт другой и продолжит, и так далее, по сменам, по поколениям, без конца.

Этот дворник, в эту минуту, в шесть часов вечера одиннадцатого января сорок второго года, в кремлёвском дворе, расчищающий снег у западного крыла главного корпуса, был, как понимал Сталин-Волков, самым важным человеком в этой огромной системе, частью которой он сам был лишь на самом её верху. Не самый известный, не самый почётный, не самый важный по званию или по партийной должности, но самый важный по существу. Потому что без таких, как он, ничего работать не будет. Ни Кремль. Ни вся страна. Ни война.

Сталин стоял у окна и смотрел вниз. Дворник, не зная, что на него смотрят, продолжал работать. Два взмаха направо. Два налево. Шаг вперёд. Два направо. Два налево. Шаг.

И в этой ритмичной работе, которой в Кремле и в стране и в мире никто не уделял внимания, и которую дворник выполнял, не задумываясь, потому что это была его работа и потому что больше никто её сейчас не выполнял, содержалось то, что было основанием всей войны, основанием всего того, ради чего эта война велась, и основанием того будущего, ради которого она продолжалась. Не в ставках. Не в кабинетах. Не в нотах. А вот тут, во дворе, в шесть вечера, под снегом, которому конца не будет.

Он отошёл от окна. Вернулся к столу. Сел.

Работа.

Он придвинул к себе следующую папку, обычную серую штабную, в которой Шапошников или Василевский должны были к утру представить план зимней обороны на рубеже по Двине и верхнему Днепру (Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв) и предложения по подготовке весенних операций. Открыл.

Внутри был только проект, на двенадцать страниц, аккуратно отпечатанный, с картами и таблицами. Подготовлен Василевским. Шапошников расписался под сопроводительной запиской, но больше там его руки не было: он, видимо, в эту неделю работал мало. Это была работа Василевского. Школа Шапошникова, рука Василевского.

Сталин начал читать.

За окном падал снег. Где-то во дворе, у западного крыла, дворник продолжал расчищать дорожку. Где-то в ставке Гальдера, в Берлине, какой-нибудь немецкий штабной офицер читал аналогичный документ, план обороны на восточном фронте на весну сорок второго. Где-то в Кобоне Модин принимал ночную смену грузовиков на лёд. Где-то в Ленинграде Анна Иосифовна Лурье разогревала чайник перед утренней сменой на хлебозаводе. Где-то в Смоленске Демьянов писал письмо Маше. Где-то в Саратове Маша на станке точила снаряд. Где-то на Волге, на семи разных заводах, в шести разных городах, в десятках цехов, тысячи рабочих ставили детали на место, закручивали гайки, проверяли калибры, отливали корпуса, собирали моторы. Всё это работало. И все эти руки продолжали то, что делал дворник во дворе.

Война продолжалась.

Снег падал.

Сталин читал документ Василевского, делал на полях карандашные пометки, готовился к завтрашнему утру.

К полночи он закрыл папку. Подошёл к шкафу, достал верхнее пальто, надел. У двери остановился, обернулся, посмотрел в кабинет. Карта на стене. Стол с папками. Лампа на столе ещё горит. Окно за столом. И за окном — двор, в котором дворник сейчас, в полночь, видимо, уже сдал смену другому, и другой работает с той же ритмичной, не торопящейся, никогда не оканчивающейся работой.

Он погасил лампу. Вышел из кабинета. Спустился по лестнице. Сел в машину.

— Кунцево, — сказал.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Глава 3

Вологда

Эшелон пришёл в Вологду двадцать шестого января, в четыре часа утра, когда было ещё совсем темно и мороз стоял такой, что рельсы звенели под колёсами, как струны, и пар от паровоза уходил вверх ровным белым столбом, не расплываясь, потому что ветра не было и воздух был неподвижен, плотен и сух, и Сёмин, стоявший у щели вагонной двери и смотревший наружу одним глазом, увидел сначала фонари, жёлтые, далёкие, расставленные вдоль низкой платформы, потом силуэты людей на этой платформе, человек пять или шесть в шинелях и полушубках, потом здание вокзала, одноэтажное, кирпичное, с тёмными окнами и с надписью «Вологда» на стене, буквы которой в свете фонарей были видны только наполовину, потому что нижнюю часть надписи закрывал сугроб, наметённый к стене.

Эшелон остановился. Лязг буферов прошёл по составу от паровоза к хвосту, и каждый вагон дёрнулся, и люди в вагоне, лежавшие и сидевшие на нарах, человек сорок пять в каждом из двенадцати теплушек, проснулись, кто ещё не проснулся, и стали подниматься, и в вагоне сразу стало тесно, шумно, и воздух, и без того тяжёлый от дыхания, от махорки, от немытых тел, стал ещё тяжелее. Печка-буржуйка в центре вагона ещё дышала последними углями, и рядом с ней сидел Костюк, танкист, тридцати лет, молчаливый, с обмороженными пальцами на левой руке, три из которых были чёрные и гнулись плохо, и Костюк не двигался, не вставал, сидел и смотрел на угли, как смотрел на них каждый вечер и каждое утро все одиннадцать дней с тех пор, как эшелон вышел из Батуми.

Сёмин Алексей Николаевич, двадцати трёх лет, рядовой, уроженец Тамбова, бывший слесарь вагоноремонтного завода, попавший в плен девятого июля сорок первого года под Минском при обстоятельствах, которые он помнил частично и описывал коротко, «контузия, очнулся в колонне», стоял у двери и ждал, когда откроют. Он был в немецкой шинели, потому что свою у него украли в лагере Хаммельбург в сентябре, и замену немцы не выдали, а товарищ, умерший в ноябре от дизентерии на соседних нарах, оставил после себя эту шинель, серо-зелёную, суконную, с тёмными пятнами на полах, которые могли быть грязью, а могли быть кровью, и Сёмин её надел, потому что выбора не было, и носил с тех пор, и теперь, в январе, в Вологде, стоя в ней у двери, он думал о том, что первое, что увидят люди на платформе, будет немецкая шинель на русском солдате, и он не знал, как они на это посмотрят.