За Веру, Царя и Отечество! (СИ) - Старый Денис

Для турок, видать, подобное построение в новинку. Ведь без копий же идем, еще и стреляем на подходе. Их кони неслись, вскидывая копыта, а луки уже натягивались для нового выстрела.

— Бах-ба-бах! — слаженный залп фузей наполнил…

Он наполнил и туман дымом сожженного пороха и число потерь противника. Всадников которого смело стеной из свинцовых кругляшей; наполнило русских воинов уверенностью, что все идет правильно. Потеряли и мы своих соратников, но пока что эти потери не сопоставимы с вражескими.

— Штуцерникам — огонь по готовности! Не спать! — рявкнул я, когда заметил, как некоторые стрелки, словно бы с ленцой, «на отстань» заряжали свои винтовки. — Учениями загоняю, если не будет четыре метких выстрела в минуту. Без еды оставлю, седалищами на муравейники усажу!

Я кричал, гарцуя на коне мимо позиций, занятых стрелками. И это подействовало. Что действительно важно для них, то, паразиты, услышат. Теперь дальние выстрелы из винтовок стали еще чаще.

— Пушечные телеги готовы! — сообщил мне Глеб.

Подумал, посмотрел на поле боя.

— Пусть выдвигаются вперед линии. Выстре-отход! — скомандовал я.

— Так точно! — сказал Глеб, а после деловито обратился к одному из трех вестовых, что были рядом со мной: — Слышали приказ? Ну так пулей сказать пушкарям.

Экий командир! Но все верно сделал.

Чуть развеялся дым. И я удивился, что тяжелые турецкие конные, словно бы обпились чего запрещенного, все еще прут вперед, переступая конями через своих убитых и раненых соплеменников. А порой, так и откровенно топча их копытами. Фанатизм, бессмысленный и беспощадный. Но в большей степени беспощадный именно к себе.

Цель врага, такое ощущение, уже — не победить, а героически умереть. Но кто я такой, чтобы отговаривать турок? Пусть себе погибают.

Очередная волна свинца ударила в наступающих. Всадники падали, кони взвивались на дыбы, но другие, словно одержимые, рвались вперёд. Я видел, как один из сипахов, весь в крови, с перекошенным лицом, прорвался почти к самому каре. Его сабля сверкнула в воздухе — и тут же упала, выбитая метким выстрелом. Пистолеты были у каждого из моих бойцов. Этого я добился, выдавая и трофейное оружие.

— Не давать им приблизиться! — я поднял руку, указывая на брешь в строю. — Закрыть разрыв!

Бойцы бросились выполнять приказ. В этот миг я почувствовал, как внутри нарастает ледяной холод — не страх, а сосредоточенность, холодная ярость, которая превращала каждое движение в отточенный удар.

Где‑то слева раздался крик:

— Ранен командир второй сотни!

Сердце сжалось, но времени на эмоции не было.

— Заменить его! — бросил я, не оборачиваясь. — Никто не покидает строй!

Турецкие лучники продолжали сыпать стрелами. Редко, так как большинство лучников уже удобряли землю своей кровью. Это не смертельно для корпуса, неприятно, не более, но… и не менее. Одна стрела вонзилась в землю у моего стремени, другая задела плечо ближайшего бойца. Кровь проступила на его мундире, но он даже не дрогнул, лишь крепче сжал фузею.

— Стрелки! На три часа! — кричал я.

Именно там и стали в линию спешившиеся и бывшие ранее пешцами, вражеские лучники. Они навесом метров с двухста пятидесяти пускали стрелы.

— Бах-бах! — последовали выстрелы в том направлении, которое мне было более обозреваемым с коня, чем залегающим и сидящим штуцерникам.

Начался геноцид вражеских лучников. И поделом.

Тем временем каре уже приблизилось к нашей линии. Воины расступились, пропуская уставших и частью раненых бойцов передового полка. Впереди был враг, его недолинейная тактика.

Тачанки, наши пушечные телеги, как только могли быстро, огибали линию пехоты. Этот маневр был отработан, и, пропустив воинов героического каре, линия остановилась.

— Ба-бах-бах! — казалось, что и вовсе наскоку отработали тяжелые крытые телеги.

Тут же они рванули с места и, можно сказать, что и умчались между нашей пехотной линией и противника. Стрелы, пущенные в телеги, застревали в них же, не пробивая деревянные конструкции. Два коня получили ранения, но очень быстро их освобождали от упряжи, чтобы оставшиеся лошади увели от опасности пушкарей. Продолжали стрелять винтовки.

Враг понес большие потери. Та толпа, которой противник шел к нашей линии, поредела. Туркам пришлось потратить время, чтобы оттянуть назад своих раненых и убитых.

И вновь двинулась линия. Сто пятьдесят метров, где-то так, разделяли нашу линию и вражеское построение. Конные отряды врага отправились зализывать раны. Ну или ждали, когда пехота ударит из своих мушкетов по нам и тогда можно было навалиться всей гурьбой. Хотя… уже почти все наши силы должны были быть видны врагу.

И тогда я не понимаю, почему турки еще не отступили? Сильно богатый обоз у них? Охраняют? Или слишком уверовали в силы свои? Наверняка же муллы накачали религиозным гневом турецкое воинство, пообещав всем райские кущи и десятки девственниц в случае смерти. Тогда понятно, почему некоторые так и норовят попрощаться с жизнью, — чтобы быстрее оказаться с девственницами.

Я подскакал чуть ближе, до того передав приказ, чтобы штуцерники рассредоточились по флангам от нашей пехотной линии и приготовились открыть огонь по врагу одновременно с фузелерами, ну или сразу же после залпа линейной пехоты.

Турки остановились. Некоторые из них, может треть, направили свои копья в сторону русской линии. Получалась такая недоработанная терция. А что недоработано, то и работать должно так себе. Особенно, если против этого построения совершенно иные воины, с другим оружием. У нас есть штыки, к которым враг не готов точно.

Сто метров, семьдесят. Остановилась и наша линия. Турки выставляли свои мушкеты на сошки, мои бойцы присели, частью стояли.

— Ба-ба-бах! — прозвучал залп русских фузелеров.

Тут же те, кто стоял и разрядил свою фузею, сделали шаг назад.

— Ба-бах! — последовал залп и третьего ряда.

Многие вражеские пехотинцы попадали, из стали оттягивать за построение. А еще противник ожидал, когда развеется дым, чтобы произвести свои залпы. Такая тактика — не спешат, обмениваются выстрелами. Ведь в рукопашную идти, по сути, и не с чем. Было так…

— Ура! — закричали русские линейные бойцы.

И тут же началась штыковая атака. Одновременно с ней стали набирать скорость наши кавалеристы. Казаки быстрее среагировали и обгоняли ногайцев, даже несколько мешая тем выйти на оперативный простор. Еще разберем такую оплошность.

— Вперёд! Все вперёд! — я рванул коня вперёд, поднимая шпагу. — За веру! За царя! За Отечество!

Рядом со мной была рота личной охраны. Это волкодавы, универсалы, в обучении которых я уверен. И еще, они были вооружены двумя пистолетами, пиками, и кирасы были на них. Эх! Не хватает мне молодцов Стремянного полка Глебова. В следующую авантюру возьму его с собой. Была бы таковая…

Бойцы отвечали громогласным «ура!». Линия дрогнула, но не рассыпалась — она двинулась вперёд, превращаясь в живую волну, сметающую всё на своём пути. Штыки — неприятная для врага новинка.

Турецкие всадники начали отступать, оставляя на съедение свою пехоту. Сначала нерешительно, но, когда первые русские воины стали колоть турок штыками, задние ряды турок всё чаще оглядывались за спину, определяя направление для бегства.

— Ба-бах! — все же неслаженный, будто бы стеснительный, но турки произвели залп немногими ружьями.

Вот только раненные и еще меньше убитых соратников лишь подстегнули русских воинов усилить нажим. Бойцы кололи штыками, отводили копья врагов, вновь кололи. Зря ли столько оттачивали штыковой бой, на день по три часа! Усвоили уроки.

А потом с фланга по вражеской пехоте ударили казаки. Это было избиение. И уже никакой религиозный порыв не справлялся с элементарными человеческими слабостями. Каждое живое существо хочет жить — это данность. И можно только на время заглушить жажду выжить, но не навсегда.

Ногайцы же ударили по замешкавшимся у обозов конных противниках. Там было свое истребление врага. Численный перевес был за нами, несравнимый. У многих, почти что у всех, врагов, закончились жизненные силы к сопротивлению.