Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

— Готовность к сбросу «Спецгруза», — команда ушла в по звену.

В кормовом отсеке замелькали механики. Работали молча, но дрожь в руках выдавала их с головой. Этот груз пугал их куда больше обычных бомб. Ряд тяжелых, обшитых свинцом бочек с грубо намалеванными черепами ждал своего часа.

— Маски! — рявкнул старший.

Люди поспешно натягивали промасленные тряпичные респираторы со стеклянными окулярами. Прижав к лицу свою маску, я вдохнул запах резиноида и угольной пыли.

Зажигательные кассеты и фугасы дремали в бомболюках, оставленные на крайний случай. История учит, что огонь в жилых кварталах лишь сплачивает нацию, рождая героев. Моя цель заключалась в другом — тотальный хаос. Вместо пламени в трюмах ждало оружие, бьющее по инстинктам и самой способности человека сохранять рассудок.

Химия. Органическое соединение, доведенное Дюпре до абсолюта. В имеющейся концентрации оно сохраняло жизнь, но полностью ломало волю.

Рядом с бочками громоздились тюки с бумагой. Сотни тысяч листов — второй компонент удара. Физиология плюс информация. Мы собирались превратить столицу мира в место, где невозможно дышать и думать, где единственным желанием остается бегство. Унижение, смешивающее имперскую гордость с грязью.

— Над целью! Высота пятьсот.

Перекрестие перископа легло на крышу Королевской биржи, окруженную толпой маклеров.

— Сброс! — голос из-под маски прозвучал глухо.

Рычаги подались назад.

Порты под днищем выплюнули колбочки и тюки.

Веревки лопались, выпуская на свободу бумажную метель. Десятки тысяч белых листков закружились в воздухе, подхваченные ветром.

Картина завораживала своей странностью. Колбочки разбивались, по городу, залитым скупым солнцем, пролился желтый туман вперемешку с бумажным снегом. Тяжелому газу требовалось время, чтобы стечь в каменные колодцы улиц, просочиться в окна и заполнить легкие лордов и нищих.

Минута. Две.

Потоки повозок продолжали свое движение. Лишь некоторые прохожие задирали головы, провожая взглядом листовки, или лениво ловили их на лету.

Они принимали это за игру.

До начала кошмара оставались секунды.

Над Сити сформировалось плотное маслянистое одеяло, заливая узкие каменные ущелья между банками и торговыми домами.

Прижавшись к наглазнику, я ловил каждое движение. Оптика давала картинку пугающей четкости, от которой даже меня, автора этого сценария, пробирал озноб.

Первыми сдались лошади.

Запертые в пробке у Биржи упряжки вдруг взбесились. Чуя неладное ноздрями, куда более чувствительными, чем человеческие, животные рвали постромки, крушили оглобли и хрипели, разбрызгивая пену. Кучера, потеряв контроль, бросали вожжи.

Началось.

Степенный джентльмен в дорогом сюртуке замер посреди тротуара, схватился за грудь и согнулся пополам, опустошая желудок на собственные начищенные сапоги. Рядом рухнула торговка с корзиной. Следом, рассыпав кипу документов, повалился клерк.

Волна спазмов накрыла улицу подобно эпидемии.

Тиоацетон. Проект «Благовоние». Вещество, которое мы гнали в закрытых ретортах, проклиная все на свете. Концентрат тухлых яиц, гниющего мяса и чеснока, возведенный в абсолют. Настоящая кувалда для рецепторов. Организм отказывался принимать отравленный воздух, реагируя единственным доступным способом — рвотой и паникой.

Городской трафик парализовало. Кареты сбились в кучу, а гвардейцы у дворцовых ворот — те самые хваленые «красные мундиры», гроза Европы, — побросали мушкеты. Строй рассыпался: солдаты катались по брусчатке, срывая галстуки в попытке вдохнуть, но легкие заполнял лишь смрад.

— Господи… — Игнат прилип к иллюминатору, его лицо под маской приобрело землистый оттенок. — Петр Алексеевич, они там… все…

Даже на пятистах метрах угольные фильтры пасовали перед сладковатым, тошнотворным душком. Глаза заслезились, во рту осела горечь меди и гнили.

— Держись, Игнат! Маски не снимать! Это приказ!

Внизу разворачивался библейский сюжет. Содом, наказанный смрадом. Люди давили друг друга, пытаясь вырваться из зоны поражения, но бежать было некуда — облако накрыло весь центр.

Белые листочки закружились в желтом тумане, оседая на головы корчащихся людей. Картина, достойная бреда сумасшедшего: город, утопающий в нечистотах и бумаге.

Листовки липли к грязи, к спинам лежащих, к крышам карет. Те, кто сохранил остатки воли, хватали их, повинуясь инстинкту — прочитать, найти объяснение происходящему.

'Лондонцы!

Этот смрад — запах вашей Империи. Запах лжи, которой вас кормят в Парламенте.

Взгляните на юг. Видите черный дым? Это горит Портсмут. Вашего флота больше нет. Ваша армия осталась без хлеба и пороха.

Мы могли сжечь ваш город так же легко. Но мы не убийцы. Мы пришли показать вам правду.

Спросите у королевы Анны: сколько стоит ее корона? Спросите у банкиров: чем они заплатят за войну?

Остановите безумие. Или этот запах останется с вами навсегда.

Русский Флот'

Хаос захлестнул улицы. Прочитавшие или просто обезумевшие от рези в глазах бросились прочь из Сити — к реке, к паркам, туда, где еще остался кислород. Толпа мгновенно деградировала до стада. Банкиры, нищие, лорды смешались в единую, смердящую, перепуганную массу. Чины исчезли, остался голый инстинкт выживания.

Из дверей Банка Англии вываливались клерки, бросая мешки. Золотые монеты раскатывались по мостовой, но никто не смотрел вниз. В атмосфере, пропитанной тиоацетоном, желтый металл обесценился. Котировался только глоток чистого воздуха.

— Второй заход! — сдерживая тошноту, прохрипел я. — Добить! Сброс!

Катрины легли на новый курс. Вниз летели деньги. Идеальные подделки фунтов стерлингов. Сотни тысяч.

Когда вонь рассеется и люди вернутся, они найдут улицы, устланные купюрами. Осознание превратит эти деньги в мусор. Биржа встанет, а экономика, державшаяся на честном слове начнет буксовать.

Удар страшнее любой бомбардировки. Вместо истребления населения мы демонтировали само Государство.

Наблюдая за агонией города, я испытывал мрачное удовлетворение. Жестоко? Безусловно. Подло? Вероятно. Однако такова война, где вместо шпаги в ход идут химия и гиперинфляция.

Дышите глубже, господа. Это запах перемен.

Британия скалила зубы: с башен Тауэра, с лужаек Гайд-парка и застрявших в Темзе барж били пушки. Чугунные монстры давились дымным порохом, выплевывая ядра по крутой дуге. Но законы баллистики работали против них. Снаряды, теряя инерцию на полпути, с воем возвращались на головы канониров, круша черепицу и мостовые.

Чистой воды агония — ярость империи, поставленной на колени и вынужденной вдыхать собственные нечистоты. Достать нас они не могли при всем желании: углы возвышения никудышные, энергетика выстрела слабая. Ружейная трескота сливалась в сплошной гул, тысячи стволов салютовали отчаянием. Свинцовые пули, растеряв убойную силу на излете, стучали по обшивке сухим горохом, бессильные против многослойной ткани.

— Высота восемьсот! — Игнат утер рот рукавом. — Вышли из зоны вони, барин!

Ледяной сквозняк из бойниц выдувал остатки смрада. Стянув опостылевший респиратор, я жадно глотал колючий, чистый кислород. Тошнота отступала.

— Злятся, — механик отбросил маску, его лицо расплылось в шальной улыбке. — Бесятся, ироды! А руки-то коротки! Висит груша, нельзя скушать!

Экипаж ожил. Напряжение суток, страх перед неизвестностью и ужас от собственной химии лопнули перетянутой струной. Людей накрыла волна дикой, пьянящей эйфории. Пол-Европы осталось позади. Флот в Портсмуте догорал, столица мира захлебывалась в грязи, а мы, живые и недосягаемые, наблюдали за паникой муравьев.

— Получили⁈ — Федька бросил штурвал, потрясая кулаком в иллюминатор. — Это вам за крестовый поход! И за Игнатовское! Нюхайте!

Нервный, громкий смех, до икоты — заполнил рубку. Люди хлопали друг друга по плечам, кто-то пустил по кругу заветную флягу со спиртом.