Наконец-то комфронта проговорил:
— Значит, у вас есть точные сведения, что плотина заминирована? Тогда, если немцы взорвут эту плотину, вода из Милятинского водохранилища хлынет в низину, зальет болото и перережет пути нашим частям. Так получается?
Угрюмов кивнул.
— Все верно, товарищ командующий. Но, если наши части пойдут в обход, то пусть немцы взрывают, — усмехнулся Угрюмов. — Мы можем применить военную хитрость, лишь обозначить штурм в лоб, а основные удары произведем в обход. Тогда можно использовать ту самую ловушку, которую немцы подготовили для нас, против них самих! Если ложной атакой мы вынудим их подорвать плотину водохранилища, то немцы сами окажутся в капкане на этих высотах. Без снабжения они не выдержат там и недели. При таком обширном разливе воды в Фомино они точно останутся без подвоза. Топливо, боеприпасы и провизию им будет не провезти по глубокой воде, смешанной со льдом.
Генералы зашумели. Жуков поднял руку — воцарилась тишина. Он долго ходил по кабинету из угла в угол, поглядывая то на генералов, то на Угрюмова. Потом остановился и еще раз внимательно взглянул на карту.
— Хорошо. Меняем план операции «Комета», — сказал он. — Ефремов держит фронт. Попов наносит удар на север вдоль железной дороги на сближение с Жабо. Голубев обеспечивает поддержку Жабо с севера. Говоров развивает прорыв на соединение с Голубевым. Болдин — удар на соединение с десантниками Казанкина и группой Епифанова. Угрюмов — координация действий с партизанами, десантниками и кавалеристами, со всеми нашими, кто помогает с той стороны фронта.
Он снова повернулся к карте, еще раз посмотрел на Зайцеву гору — ту самую, где немцы построили свои самые сильные укрепления возле Варшавского шоссе. Потом сказал:
— Ржевско-Вяземская операция сильно затянулась без результата. А нам нужна победа на выступе, товарищи. Надеюсь, что операция «Комета» даст ее нам. Если все получится, то два немецких корпуса окажутся в котле. Прямо сейчас я поеду к Сталину. Надо утвердить окончательное решение в Ставке.
* * *
Утро в Калугинском встретило отряд Ловца тишиной. Немцев, зачищенных ночью, как раз убирали — их трупы на волокушах тащили в овраг за деревней, присыпали снегом. Из того же оврага достали тела деревенских мужиков, расстрелянных немцами, чтобы достойно похоронить на кладбище. В домах топились печи, пахло щами и свежим хлебом — местные, освобожденные от оккупации, благодарили освободителей домашними угощениями.
Ловец сидел на крыльце штабной избы. В руках у него была гитара — трофей, найденный в комнате вражеского лейтенанта. Инструмент был старый, немецкий, с потрескавшимся корпусом и облезлым лаком, но струны натянуты, как надо, а звучание вполне приемлемое. Музыкант взял аккорд — гитара отозвалась глухим, но чистым звуком.
— Хорошая вещь, — сказал подошедший Смирнов. — Только время не для песен.
— Для песен всегда есть время, пока жив, — ответил Ловец, заиграв грустную мелодию, которую в этих краях и в этом времени никогда не слышали.
В этот момент он думал о Клавдии, вспомнив, как уговорил ее все-таки не идти в Калугинское с отрядом ночью через болото. Дело было сразу после похорон Маши.
— Клава, — сказал в тот момент он, глядя на бледное заплаканное лицо девушки, — на станции скопились раненые. Потому не иди сейчас с нами. В Вертерхово ты нужна больше.
Она посмотрела на него с тем странным выражением, которое бывает у женщин, когда они знают — мужчина врет, чтобы защитить их.
Надув обиженно губы, она проговорила:
— Ты просто не хочешь брать меня с собой.
Он ответил честно:
— Не хочу. Дальше будет жестко. Мы возьмем Калугинское и будем прорываться к Варшавскому шоссе. Там каждый метр простреливается. Я не могу рисковать тобой.
— А другими можешь? — Клавдия кивнула в сторону бойцов, которые собирались в боевой выход, проверяя оружие. — Ими можешь рисковать?
— Они десантники. Суровые вояки. Знают, на что идут. А ты — девушка.
Она возразила:
— Я санинструктор. И под пулями не меньше прошла, чем любой из этих твоих вояк. Потому я имею право быть там, рядом с тобой.
— Ты нужна здесь, — Ловец взял ее за руку. — Клава, милая, послушай. Мы уже похоронили слишком многих. Вот и Машу только что… Я не хочу, чтобы ты тоже погибла.
— Полина вон остается в госпитале, пусть там перевязывает раненых, — тихо сказала Клавдия. — А я с тобой хочу.
— А я хочу, чтобы ты осталась. Тогда я буду спокоен в этом походе. Помогай раненым вместе с Полиной. А я возьму Скоморохова. Он молодой, шустрый, из беспризорников. Его мать не будет плакать, если что…
Клавдия проговорила:
— Мы все будем плакать вместо нее. Все санинструкторы. Ты думаешь, что у медработников нет сердца?
Ловец замолчал. Она была права, как всегда. И он это знал.
— Ладно, признаю. Сердце есть, — сказал он. — Но все равно оставайся пока в Вертерхово. Это приказ.
Она хотела возразить, но Смирнов уже подавал команду к выступлению, и Ловец, подхватив винтовку, пошел к колонне. Клавдия смотрела ему вслед, сжимая лямку санитарной сумки так, что побелели пальцы.
— Он не хочет тебя терять, — сказал ей подошедший майор Васильев, который курил рядом и все слышал. — Мы все не хотим.
— Я знаю, — ответила Клавдия. — Поэтому я пойду следом. С десантниками Кравченко. Он не сможет меня прогнать, когда начнется решающий бой за шоссе.
Ловец услышал эти слова. Он усмехнулся, покачал головой и пошел догонять своих.
* * *
Отряд Ловца вышел из Калугинского в полдень, как только из-за болота к деревне начали подтягиваться десантники Кравченко, которые шли за отрядом Ловца вторым эшелоном. День выдался хмурым с плотной низкой облачностью. Самолеты не летали. И это пока спасало от налетов. А от атак немцев на земле пока спасала начавшаяся канонада на юге, где советские войска, готовящиеся к прорыву, начали артиллерийскую подготовку. И потому немцы были вынуждены стянуть все свои силы ближе к шоссе.
Из деревни вышли на лыжах, обходя открытые места. Афганец бежал впереди, то и дело останавливаясь, принюхиваясь, вслушиваясь. Пес вел их через лес, по безопасным тропам, которые он же и разведал, бегая вокруг деревни, пока люди спали несколько часов после трудной бессонной ночи.
— Товарищ майор, — окликнул Ветров, прижимая к уху наушник рации. — Казанкин на связи. Основные силы десантников в трех километрах восточнее. Ждут нас.
Ловец кивнул.
— Отлично! Передай: идем на соединение. Пусть готовятся к удару по шоссе.
Ветров присел на какое-то поваленное дерево, застучал ключом. А Ловец смотрел вперед на юг, где грохотала артиллерия. Там, за этим лесом, находилась большая дорога — то самое Варшавское шоссе, которое питало немецкие корпуса. Перерезать его означало закрыть немцам не только снабжение, но и путь к отступлению из-под Юхнова.
Афганец оглянулся, взглянул на хозяина. В собачьих глазах отражалось небо — хмурое и холодное.
«Идем, командир. Я чую наших. Они близко».
* * *
Встреча с десантниками произошла на опушке леса. Казанкин шагнул навстречу Ловцу, протянул руку. Но они не ограничились рукопожатием, а обняли друг друга с той крепостью, которая бывает у людей, прошедших одно и то же пекло.
— И снова здравствуй, майор Епифанов! — сказал Казанкин. — Слышал о твоих новых успехах. Угрюмов тобой гордится.
— Здравствуйте, товарищ генерал-майор, — ответил Ловец. — Нам и ваши здорово помогли. Кравченко с ротой уже в Калугинском, прикрывает тылы.
— Кравченко — молодец. Но сейчас — по делу. Нам доставили самолетом новый приказ: во взаимодействии с твоим отрядом перерезать Варшавское шоссе в районе Калугово, — Казанкин развернул карту, показал пальцем. — 50-я армия Болдина наступает с юго-востока. Они ударят нам навстречу в обход Фомино, где у немцев основной укрепрайон. А 10-я армия Попова заходит с запада, чтобы отрезать им пути отхода. Одновременно партизаны Жабо ударят с севера на Милятино. И потому меня беспокоит та плотина. Немцы могут взорвать водохранилище, Шатино болото разольется во все стороны, и вода сильно поднимется во всех окрестных низинах.
