В штабе Абвера в Вязьме все сбились с ног. Майор фон Браухвиц стоял у карты, в руке дымилась сигарета — уже, наверное, двадцатая за день. Он не считал, сколько выкурил. Глаза у майора покраснели, лицо осунулось, мундир помялся. Рядом навытяжку застыл обер-лейтенант Клаус Вернер.
— Русские прорвались, герр майор. Их 50-я армия соединилась с десантниками у Калугино, а десятая соединилась с отрядами Жабо у Милятино. Варшавское шоссе ими полностью перерезано. Войска на Зайцевой горе окружены. Более того, наши корпуса под Юхновым попали в котел.
— Я вижу карту, Клаус, — тихо сказал фон Браухвиц. — Я не слепой.
— Герр майор, есть еще кое-что. — Клаус замялся, потом выпалил. — У меня есть основания подозревать, что информация о наших планах попала к русским не случайно. Слишком точно они били. Слишком хорошо знали расположение частей. Я проверил. Утечка идет из нашего штаба.
Фон Браухвиц медленно повернулся. Глаза его сузились.
— И кого вы обвиняете, обер-лейтенант?
Тот смутился, но проговорил четко:
— Я лишь докладываю вам факты, герр майор. Русские перехватили наши шифры. Они знали о подрыве плотины. Знали направления переброски наших резервов. Это не могло произойти без пособника…
— Без предателя? — перебил фон Браухвиц. — И вы думаете, что предательство исходит из нашего отдела?
Клаус молчал. Опустив глаза, он просто протянул майору папку с копиями материалов.
— Оставьте меня, — сказал фон Браухвиц. — Я внимательно изучу вашу версию.
Клаус щелкнул каблуками и вышел. Фон Браухвиц остался один. Он смотрел на карту, на красные стрелы русских наступлений, на безнадежный огневой мешок под Юхновым, в котором исчезали немецкие корпуса. И думал.
Открывая папку, подготовленную заместителем, фон Браухвиц еще не знал, что Угрюмов сделал свое дело. Русский контрразведчик четко сработал против немецкого, воспользовавшись ситуацией. Агентура Угрюмова сработала безупречно — подброшенные немцам «доказательства» выставляли фон Браухвица предателем в глазах его же подчиненных. Клаус Вернер, молодой, честолюбивый, уже написал рапорт. И не ему одному. Генерал Вальтер Модель, командующий 9-й армией, тоже получил от него донесение. И Модель тут же приказал арестовать майора.
Открыв папку и пробежав глазами отпечатанный на машинке текст, фон Браухвиц сразу все понял. Доказательства были собраны против него самого. Имелось и прямое донесение резидента Абвера из Москвы, в котором говорилось, что перехвачена информация о том, что на советскую контрразведку работает сам фон Браухвиц. И доказывать обратное было уже слишком поздно: в приемную ворвались люди из службы безопасности. Майор выдвинул ящик стола, достал наградной пистолет «Вальтер».
— Я не предатель, — сказал он пустоте. — Но это уже не важно. Все слишком ловко сфабриковано. Теперь не отмыться…
Выстрел прозвучал глухо. Как раз в тот момент, когда штурмбанфюрер СС уже переступил порог кабинета впереди двух автоматчиков, чтобы арестовать подозреваемого.
Когда Клаус Вернер влетел в кабинет, майор сидел в кресле, откинув голову назад. Он выстрелил себе в основание подбородка. И его мозги вылетели вместе с пулей через темечко, осев на стекле высокого окна желто-красными потеками. Мгновенная смерть. Клаус сделал скорбный вид, снял фуражку и даже перекрестился. Но в душе он радовался, что наконец-то получит долгожданное повышение. Ведь быстрое самоубийство фон Браухвица лишь подтверждало обвинения против него.
* * *
Вечером на высоком пригорке, откуда открывался вид на заснеженные леса, горел костер. Вокруг Ловца сидели свои. Музыкант из будущего держал в руках гитару — ту самую, найденную в Калугинском, с потрескавшимся корпусом и облезлым лаком. Струны были натянуты, и под его чуткими пальцами снайпера рождалась музыка, которую никто здесь не слышал.
«На братских могилах не ставят крестов…» — запел он негромко песню Высоцкого, глядя в огонь. Голос его был хриплым, срывался, но слова находили путь к сердцу каждого. Клавдия слушала, положив голову ему на плечо, уже ни от кого не тая своих чувств к майору Епифанову. Она не знала этой песни и замерла, слушая незнакомую музыку, рожденную из боли, из потерь, из надежды.
— Удивительная песня, — сказала она потом. — Никогда не слышала.
— Теперь услышишь еще и не такое, — улыбнулся Ловец и спел еще.
Афганец поднял морду, посмотрел на звезды. Они были яркими, весенними, обещающими скорое тепло. Где-то там, за неизведанной гранью пространства-времени, осталась его прежняя жизнь. Жизнь лейтенанта Андрея Кондрашова, погибшего в Афганистане, а воскресшего в теле пса. Но, он не жалел. Он просто взглянул в глаза своему новому командиру и послал ему мысль, которую тот, единственный из всех людей, был способен услышать: «Спасибо за все, Ловец. За эту победу. За этот костер. За то, что я снова среди друзей».
