Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

— Пойдёшь, — сказал Жаров, когда Громов пересказал разговор. Они стояли на лестничной площадке, подальше от комнаты, где Тамара и Катя отпаивали старика валерьянкой. — Пойдёшь обязательно. Это наш шанс, Малинин. Она сама зовёт тебя поговорить, и если она хоть что-то скажет вслух, хоть одно прямое слово, мы её возьмём.

— Она сказала, один, — напомнил Громов. — И она знает про вас.

— Знает, — кивнул Жаров. — И потому будет осторожна. Но она тебя недооценивает, она до сих пор думает, что ты тот Лёшка, которого она полгода водила за нос. — Он помолчал, глядя в тёмное окно на лестничной клетке. — Один ты не будешь. Я привезу Фомина, того следователя из угрозыска, который вёл твоё дело с морфием. Он человек тяжёлый, но честный, и после того, что написал сегодня старик, ему будет очень интересно. Комната вашей старшей медсестры примыкает к складу?

— Стена в стену, — ответил Громов, вспоминая коридор. — И между ними вентиляционная решётка, под потолком. Анна Григорьевна как-то жаловалась, что через неё слышно, как Зинаида Марковна по телефону разговаривает.

— Вот и хорошо, — сказал Жаров. — Анну Григорьевну я беру на себя. Мы с Фоминым будем сидеть у неё с семи утра и слушать каждое слово. А ты, Малинин, постарайся, чтобы ей захотелось сказать лишнее.

Старика с внуком Жаров увёз в ту же ночь, на такси, к своей сестре в Кунцево, потому что оставлять их одних в квартире, куда звонит Зинаида Марковна, было нельзя. Пал Семёныч нёс спящего Сашу на руках, завёрнутого в одеяло, вместе с плюшевым медведем без уха, а Катя несла за ним коробку с французским лекарством и сумку с детскими вещами, и Громов, глядя им вслед, думал, что если бы у этого мальчика было лекарство в аптеке, ничего этого бы не было.

На подстанцию он пришёл ровно в девять. Он шёл по коридору, и всё замирало при его появлении, как замирает класс, когда входит директор. Медсёстры у доски объявлений оборвали разговор на полуслове, санитарка тётя Шура застыла с ведром, водитель второй бригады, который громче всех говорил про горбатого и могилу, вдруг очень заинтересовался собственными ботинками. Отстранённый фельдшер, подследственный, пойманный с морфием, вернулся на подстанцию как ни в чём не бывало, и никто не знал, как себя вести.

Кнышев выскочил из своего кабинета так стремительно, будто ждал под дверью, красный, взъерошенный, с галстуком набок.

— Малинин! Вы что здесь делаете⁈ — закричал он, загораживая коридор своим грузным телом. — Вы отстранены! Вы под следствием! Вам запрещено появляться на территории подстанции! Немедленно покиньте помещение, или я вызову милицию!

— Меня вызвала Зинаида Марковна, Борис Аркадьевич, — ответил Громов спокойно, не останавливаясь. — Лично. На девять часов. Хотите, спросите у неё сами.

Кнышев открыл рот и закрыл его. Громов видел, как цифры над его головой метнулись вверх, а краска медленно отхлынула от лица, оставив его серым и обвисшим. Заведующий отступил к стене, пропуская его, и больше ничего не сказал.

У двери старшей медсестры, приоткрытой на палец, Громов замедлил шаг. Анна Григорьевна сидела за своим столом над журналом, в очках на кончике носа, и, не поднимая головы, едва заметно кивнула. Всё на месте. Громов пошёл дальше, к двери склада, и постучал.

На складе было тепло и уютно, совсем не так, как в первый вечер, когда он прибежал сюда за спиртом, слепнущий и отравленный. На подоконнике цвела красная герань в глиняном горшке, на столе рядом с деревянными счётами пыхтел маленький электрический чайник, а в вазочке лежали сушки с маком. Зинаида Марковна сидела за столом в накрахмаленном белом халате, с аккуратным перманентом и очками на цепочке, и, увидев его, улыбнулась так тепло и радостно, будто к ней пришёл любимый племянник.

— Лёшенька, пришёл, милый, — пропела она, поднимаясь. — Садись, садись. Я чайку заварила, индийского, со слоном, к нему сушки свежие, утром в булочной брала. — Она налила чай в чашку с золотым ободком, пододвинула к нему вазочку и, как всегда, потянулась поправить ему воротник. Громов не отстранился. — Ну, рассказывай. Как мама? Говорят, в больнице лежит, в Первой Градской?

— Лежит, — ответил Громов. — Ночью отёк лёгких был. Скорая не приехала. Вызов кто-то снял.

— Ай-ай-ай, — покачала головой Зинаида Марковна, садясь напротив. — Беда какая. Как же так, снял? Это ж кто же такое сделать мог? — Она отпила чаю и посмотрела на него поверх чашки ясными добрыми глазами. — А ты, говорят, сам её откачал? Дома, без лекарств, без ничего? Соседи весь район обзвонили, все только про это и говорят. Кровь пускал, как в старину.

— Пускал, — сказал Громов.

— Молодец, — кивнула она с искренним, как казалось, уважением. — Ох, молодец. Никто бы не смог, а ты смог.

Громов смотрел на цифры над её головой. Пульс шестьдесят шесть. Давление сто двадцать пять на восемьдесят. Ровно, спокойно, как у человека, читающего газету в выходной. За три недели он видел, как эти цифры скакали у Кнышева, у Эдуарда, у Вадима, у Пал Семёныча, у ревизора, даже у полковника. А у этой женщины они не шелохнулись ни разу.

— А Паша где? — спросила она вдруг тем же лёгким тоном, каким спрашивала про маму. — Звоню ему с утра, никто не берёт. Соседка говорит, ночью уехал куда-то, с внуком, на такси. Ты не знаешь куда, Лёшенька?

— Не знаю, Зинаида Марковна, — ответил Громов.

— Не знаешь, — повторила она задумчиво, будто пробуя слово на вкус, и улыбнулась. — Ну, не знаешь, так не знаешь. Найдётся.

Она помолчала, глядя в окно, на герань, на серый двор подстанции, где дядя Коля, не глядя в их сторону, протирал фары своего РАФа, и вдруг заговорила совсем другим голосом, тихим и задумчивым, каким, наверное, никогда ни с кем здесь не разговаривала.

— Я ведь ленинградская, Лёшенька, ты знаешь? Блокадница. Мне было десять, когда началось. Мы с мамой и Лидой, сестрой моей, Пашиной покойной женой, жили на Васильевском. Мама в первую же зиму заболела, воспаление лёгких, а лекарств не было никаких. Совсем никаких. — Она говорила ровно, без надрыва, будто читала по бумаге. — А у нас в доме, на первом этаже, жил кладовщик из госпиталя. И у него лекарство было, я точно знала, я видела, как он его из госпиталя носил. Я к нему пошла, просила, плакала, на колени вставала. А он отдал его тому, кто заплатил хлебом. Целой буханкой. А у нас хлеба не было. — Она отпила чаю. — Мама умерла у меня на руках через три дня. Мне было десять лет.

Громов молчал. Он слушал этот голос, ровный, спокойный, без единой слезы, и понимал, что впервые за три недели видит настоящую Зинаиду Марковну.

— С тех пор я знаю одну вещь, Лёшенька, — продолжала она, поворачиваясь к нему. — В этой стране лекарства не лечат. Их распределяют. Всегда распределяли и всегда будут распределять. Вопрос только в том, кто распределяет. Кладовщик с первого этажа или кто-то, кто знает, кому это лекарство нужнее. Пашиному внуку, например. Или отцу этого мальчика, Серебрякова. Или твоей маме. — Она улыбнулась. — Я ведь никого не граблю, милый. Я распределяю. Как умею.

— А коньяк, Зинаида Марковна? — спросил Громов тихо, глядя ей прямо в глаза. — Армянский, три звёздочки. В моём шкафчике, двадцать пятого октября. И у Вадима Серебрякова в гараже. Это тоже распределение?

Она долго смотрела на него, и в её добрых глазах ничего не изменилось, ни на йоту. Пульс над её головой остался ровным, шестьдесят семь.

— Ты ведь выжил, Лёшенька, — сказала она наконец мягко, почти нежно. — Я, признаться, тогда очень удивилась. Очень. Думала, всё, а ты утром как ни в чём не бывало понёс Кнышеву объяснительную, живой, только бледный. А потом смотрю — и пить бросил, и курить, и разговаривать стал по-другому, и смотреть по-другому, и руки у тебя стали другие, уверенные, как у хирурга. — Она чуть наклонила голову набок, разглядывая его, как разглядывают интересную вещь в витрине. — Я ведь давно на тебя смотрю, Лёшенька. Внимательно. Не тот ты стал, совсем не тот. Будто подменили тебя. Будто кто-то другой в тебе живёт.