Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

— Маму я спасу сам, — продолжил он. — Как-нибудь. Без вашего клапана и без вашего двадцатого декабря. А Пашу вы больше не тронете. И никого больше не тронете. Это я вам обещаю.

Пауза была долгой. Потом голос в трубке ответил, всё так же мягко, без малейшей угрозы, почти с сожалением:

— Жаль, Лёшенька. Очень жаль. Я ведь хотела как лучше. Для тебя, для мамы твоей. — Она помолчала. — Ну что ж. Ты выбрал.

И короткие гудки. Громов повесил трубку на рычаг и долго стоял в будке, прислонившись лбом к холодному заиндевевшему стеклу, за которым падал снег. Он только что отказался от единственного шанса, который был у мамы. Он знал это. И знал, что не мог поступить иначе, и от этого знания не становилось легче.

Он вернулся в палату к маме по скрипучей больничной лестнице, и она, едва взглянув на него, спросила, что случилось, потому что лицо у него, по её словам, было как у папы, когда тот приходил после операции, на которой больной умер. Громов сказал, что ничего, что просто не выспался, и сел рядом, и долго держал её за руку. Она не стала расспрашивать. Она только гладила его пальцы своими, сухими и тёплыми, и тихо напевала себе под нос что-то из Шульженко, ту самую песню, которую пела на кухне, когда жарила картошку в его первое воскресенье в этом времени.

Помощь пришла на следующий день, оттуда, откуда он её совсем не ждал.

Утром в субботу, когда он сидел у маминой постели и кормил её с ложки больничной манной кашей, в палату постучали. В дверях стоял Вадим Серебряков, похудевший, бледный, в тёмных очках, потому что глаза его после метанола ещё не до конца восстановились и не выносили яркого света, а за его спиной, опираясь на трость, возвышался Геннадий Павлович, в том же дорогом пальто и с тем же партийным значком на лацкане, только лицо у него было уже не серым, а почти нормального цвета.

— Нина Павловна, здравствуйте, — сказал Геннадий Павлович, неловко снимая шапку в дверях палаты, где шесть женщин в больничных халатах смотрели на него во все глаза. — Простите, что без приглашения. Мы к вашему сыну. И к вам тоже.

Мама растерянно поздоровалась, а Громов поднялся и вышел с ними в коридор. Вадим, сняв очки и щурясь, неловко протянул ему руку, и рукопожатие у него было крепким, совсем не таким, как Громов мог бы ожидать от этого холёного когда-то парня.

— Мне Жаров рассказал, — сказал Вадим тихо. — Про клапан, про Зину, про то, что ты ей ответил. Про всё. — Он помолчал. — Я бы так не смог, Малинин. Ты знаешь, я ведь за отцовское лекарство… А ты отказался. За мать. — Он покачал головой. — Я не понимаю, как ты это сделал. Но я хочу помочь.

— Я тоже, — сказал Геннадий Павлович, тяжело опираясь на трость. — Я, молодой человек, тридцать лет в партии, и связи у меня кое-какие остались, хоть я сейчас и на больничном. Я поговорю в горздраве. Прямо в понедельник, с утра. Посмотрим, кто там такие звонки профессорам делает, про политическую грамотность. — Он вдруг нахмурился. — Я такие вещи не забываю, Малинин. Ты меня с того света вытащил, и сына моего. А теперь кто-то у тебя мать отнимает. Не позволю.

В понедельник профессору Рябинину позвонили снова. На этот раз звонил не тот вкрадчивый голос, что говорил о политической неграмотности, а заместитель полковника Николая Фёдоровича, который в воскресенье наконец пришёл в себя после второй операции и первым делом, едва сняли трубку из горла, спросил хриплым шёпотом, как там мать того фельдшера. Заместитель сказал профессору коротко и вежливо, что все предыдущие указания по поводу Малининой Нины Павловны следует считать недействительными, и что, если кто-то будет звонить профессору с подобными указаниями впредь, профессор может сразу сообщать об этом по такому-то номеру.

Но настоящее чудо случилось в среду.

Профессор Рябинин приехал в Первую Градскую сам, без предупреждения, в своём старом драповом пальто и шляпе, и вид у него был такой, будто он только что выиграл в лотерею, но ещё не до конца в это поверил. Он нашёл Громова в коридоре у маминой палаты, взял его за локоть и молча увёл к окну, где никого не было. Потом достал из внутреннего кармана пальто сложенный бланк телеграммы и протянул ему.

— Читайте, Малинин, — сказал он. — Мне это сегодня утром принесли из министерства, нарочным. С сопроводительным письмом от олимпийского оргкомитета.

Телеграмма была на английском, и Громов, который в прошлой жизни свободно читал медицинские статьи на этом языке, прочитал её дважды, прежде чем понял, что там написано.

Господин Ларссон, член технической комиссии олимпийского оргкомитета, тот самый седоусый швед в очках без оправы, которого он держал на мраморном полу вестибюля института, благополучно вернулся в Стокгольм после курса лечения и чувствует себя хорошо. Через переводчицу, которая сопровождала делегацию и с которой он поддерживает переписку, он узнал, что у молодого советского фельдшера, спасшего ему жизнь, тяжело больна мать и ей необходим искусственный клапан сердца. Господин Ларссон лично знаком с шведским профессором, который несколько лет назад разработал дисковый клапан, признанный сейчас одним из лучших в мире. Профессор, узнав эту историю, передаёт один такой клапан в дар для матери советского фельдшера, через олимпийский комитет и министерство здравоохранения СССР, с пожеланием здоровья и с глубокой благодарностью от господина Ларссона, его жены и троих внуков.

Громов дочитал и долго стоял, глядя на бланк телеграммы, на латинские буквы, на подпись внизу, и не мог выговорить ни слова. Шведский дисковый клапан. Тот самый, которым Зинаида Марковна торговалась с ним на складе, за чашкой индийского чая со слоном, в обмен на молчание и предательство. Тот самый, о котором она говорила, что их в Москве по пальцам пересчитать и все расписаны для таких людей, которые ему и не снились. И этот клапан шёл теперь к маме не через склад и не через Доктора, а даром, от человека, которому он просто, ни о чём не думая, запустил остановившееся сердце на мраморном полу.

— Двадцатое декабря, — сказал профессор Рябинин, забирая у него телеграмму и аккуратно складывая её обратно в карман. — Как и было назначено. Я сам буду оперировать. И пусть мне теперь звонит кто угодно, хоть из горздрава, хоть из Кремля. — Он помолчал и вдруг добавил совсем другим тоном, глухо и как-то смущённо: — Знаете, Малинин, я тридцать лет оперирую. И давно перестал верить, что в этом мире бывает справедливость. А вот сегодня, кажется, опять начинаю.

Через неделю следователь Фомин вызвал Громова к себе, в районное отделение, в маленький прокуренный кабинет с сейфом и графином. Он сидел за столом, грузный, в мятом пиджаке, и перед ним лежала тонкая папка с заключением экспертизы.

— На ампулах из вашего шкафчика, гражданин Малинин, — сказал он без предисловий своим монотонным голосом, не поднимая глаз от бумаги, — ваших отпечатков нет. Ни одного. На шприце тоже. Там вообще нет ни одного чёткого отпечатка, только смазанные следы, похожие на следы резиновых перчаток. Медицинских. — Он поднял на Громова тяжёлый взгляд. — Человек, который колет себе морфий, перчатки не надевает. А вот человек, который подкладывает чужие ампулы в чужой шкафчик, надевает обязательно. — Он закрыл папку. — Дело против вас прекращено за отсутствием состава. Можете возвращаться на работу.

Он помолчал и, когда Громов уже поднялся, вдруг сказал, глядя в сторону:

— И ещё. Отпечатки на пломбе коробки, как вы просили. Там есть отпечатки старшей медсестры и ваши, это нормально. А есть ещё одни. Свежие. Зинаиды Марковны. — Он поморщился. — Для суда это ничего не значит, она эти пломбы каждый день ставит. Но для меня значит. Я теперь в этом деле с Жаровым до конца.

На подстанцию Громов вернулся в последний день ноября. Кнышев, не поднимая глаз, будто разглядывал что-то очень интересное на своём столе, отдал ему удостоверение и белый халат, тот самый, с вышитой эмблемой на кармане, аккуратно сложенный, и пробормотал что-то про недоразумение. Тамара Ильинична, уже здоровая, без шарфа, встретила его в коридоре, крепко сжала локоть и коротко сказала, что с сегодняшнего дня он снова в её бригаде, и никаких возражений она не принимает. Дядя Коля, увидев его, бросил ветошь, которой протирал фары, и стиснул его в медвежьих объятиях так, что затрещали рёбра. А медсёстры из второй бригады, те самые, что отворачивались, когда в его шкафчике нашли морфий, принесли ему в комнату отдыха пирог с капустой и долго, смущённо извинялись.