Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Только Зинаида Марковна вела себя так, будто ничего не произошло. Она встречала его в коридоре всё той же материнской улыбкой, ласково здоровалась, спрашивала, как мама и когда операция, и однажды даже поправила ему воротник. Цифры над её головой оставались ровными, шестьдесят шесть, шестьдесят семь. И это спокойствие пугало Громова больше любых угроз, потому что он не понимал, чего она ждёт.

Пал Семёныча с внуком Жаров так и держал у своей сестры в Кунцеве. Однажды вечером он позвонил Громову к тёте Вале и рассказал, что французское лекарство для Саши удалось достать через знакомого в Красном Кресте, официально, по рецепту, и что приступов у мальчика нет уже две недели. А старик каждый день спрашивает про Нину Павловну и плачет, когда слышит, что она жива.

Жаров и Фомин копили доказательства, тихо, по крупицам: показания Пал Семёныча, рапорт старого врача из Тёплого Стана, слова Анны Григорьевны о коробке с морфием, отпечатки на пломбе. Каждая крупица по отдельности не значила ничего. Все вместе они значили многое, но для ареста их всё ещё не хватало.

Семнадцатого декабря маму положили в институт Бакулева, в отделение приобретённых пороков, в светлую палату на четверых с окном во двор, где медленно падал крупный пушистый снег. В тот же вечер к ней пришла Катя, в синем пальто, в белом берете, с косой, перекинутой через плечо, нарядная, как на праздник, с коробкой пирожных из «Праги» и букетиком мимозы, невесть где добытой в декабре. Мама угощала её чаем из термоса и говорила, что вот теперь всё правильно, теперь как надо, по приглашению, а не над подгоревшей шарлоткой, и Катя смеялась и краснела, и Громов, сидя на краешке маминой кровати, смотрел на них и думал, что в этой маленькой больничной палате сейчас сидят две самые важные для него женщины в этой жизни.

Вечером девятнадцатого, накануне операции, мама попросила его посидеть с ней подольше. Соседки по палате уже спали, в коридоре погасили верхний свет, и только ночник над постом медсестры бросал в приоткрытую дверь жёлтую полоску.

— Ты знаешь, Лёшенька, я совсем не боюсь, — сказала мама тихо, держа его за руку. — Совсем. Я раньше боялась, а теперь нет. Потому что ты ведь будешь рядом. Правда?

— Буду, мам, — ответил он. — Всё время буду. За дверью.

Она улыбнулась и закрыла глаза, и он сидел рядом, пока она не уснула, и смотрел на её цифры, и они были ровными и спокойными.

Утром двадцатого, ещё до восьми, к нему в коридор вышел Лавров, уже в хирургической робе, с бумажной шапочкой на голове. Он ассистировал профессору и сказал, что всё готово: клапан из Стокгольма проверили, он в стерильной упаковке на столе у операционной сестры, бригада лучшая, какая есть в институте, и профессор сегодня выспался, чего с ним давно не случалось. «Не волнуйся, Малинин, — сказал он, хлопнув его по плечу. — Рябинин таких операций сделал несколько сотен. Это будет просто ещё одна».

Двадцатого декабря в восемь утра маму увезли в операционную. Громов шёл рядом с каталкой по длинному коридору до самых дверей операционного блока, держа её за руку, а когда санитары остановились у дверей, она открыла глаза, уже затуманенные премедикацией, посмотрела на часы «Полёт» у него на запястье и чуть заметно улыбнулась. Двери закрылись с мягким стуком, и он остался в коридоре один.

Он сел на скамейку у стены и стал ждать. Около одиннадцати по коридору застучали каблучки, и рядом с ним села Катя, отпросившаяся со своей новой подстанции в Медведкове на два часа. Она ничего не спрашивала, только налила ему из термоса горячего чаю с лимоном, сунула в руку бутерброд с сыром и сидела рядом, прижавшись плечом к его плечу, пока в полдень ей не пришло время уезжать. Уходя, она поцеловала его в щёку, быстро, как тогда у метро, и шепнула, что будет ждать звонка. Сквозь двери, сквозь стены, сквозь коридоры и предоперационные он видел цифры маминого сердца, бледными строчками в углу зрения. Наркоз. Давление ровное. Подключение к аппарату искусственного кровообращения, и цифры сердца сменились на ровные показатели машины, которая теперь дышала и качала кровь за неё. Час. Два. Он знал по цифрам, когда профессор Рябинин вскрыл сердце, когда удалил старый, окаменевший клапан, похожий, наверное, на ту ракушку, о которой говорила Зинаида Марковна, и когда начал вшивать новый, шведский, подарок от седоусого человека из Стокгольма. Три часа. Всё шло хорошо. Всё шло так хорошо, что он почти позволил себе выдохнуть, откинулся спиной к холодной крашеной стене и впервые за много дней закрыл глаза, продолжая видеть мамины цифры сквозь сомкнутые веки, ровные, как строчки в хорошо заполненной карте вызова.

А потом начали отключать аппарат искусственного кровообращения, и мамино сердце должно было снова забиться само.

Оно не забилось. Цифры дёрнулись, заметались, и Система коротко и страшно выдала: фибрилляция желудочков. Потом ещё раз. Он видел, как там, за стенами, дают разряд, видел, как на мгновение появляется ритм, слабый и неровный, и тут же снова срывается в хаос. Давление падало. Ещё разряд. Ещё. Цифры проваливались всё ниже и ниже.

Громов вскочил со скамейки, чувствуя, как ледяная волна поднимается от живота к горлу, и в этот момент двери операционного блока распахнулись. Выбежала молодая операционная сестра в маске, сдвинутой на подбородок, в халате с кровавыми пятнами, и, задыхаясь, оглядела пустой коридор.

— Малинин! — крикнула она. — Кто здесь Малинин⁈ Профессор Рябинин зовёт! Быстрее!

Профессор помнил. Помнил, как этот фельдшер держал сердце шведа на мраморном полу, когда вокруг метались врачи и люди в серых костюмах. Помнил, как он определил площадь клапана на слух. И сейчас, когда сердце его пациентки не хотело работать, а у него самого, после трёх часов у стола, руки начали уставать, ему нужен был человек, который никогда не теряет голову.

Громов влетел в предоперационную, сорвал с крючка стерильный халат, который сунула ему санитарка, натянул на ходу, не завязывая, распахнул плечом дверь операционной и шагнул внутрь, в слепящий свет бестеневой лампы, в писк мониторов, в запах крови и наркозных газов. И последнее, что он увидел, прежде чем сделать шаг к столу, на котором под зелёными простынями лежала мама, — это одну строку Системы над её головой, которую он больше всего на свете боялся увидеть:

«Асистолия».

Глава 27

Смерть отменяется

В операционной было светло, как в полдень на море. Огромная бестеневая лампа, похожая на перевёрнутый стеклянный цветок, заливала стол ослепительным белым светом, в котором не было ни одной тени, и в этом свете всё казалось нереальным, будто нарисованным: зелёные простыни, блестящие инструменты на столике операционной сестры, хромированные барабаны аппарата искусственного кровообращения у стены, медленно вращающиеся, гудящие, как маленькая фабрика. И посреди всего этого, в раскрытой грудной клетке, под руками профессора Рябинина, лежало мамино сердце.

Оно не билось.

Профессор держал его в ладони и сжимал, ритмично, сильно, раз за разом, делая то, что делают при остановке, когда грудь уже открыта и до сердца можно дотянуться рукой. Лавров напротив вводил лекарства в катетер, анестезиолог у изголовья, пожилая женщина в очках, громко считала и смотрела на монитор, по которому ползла ровная зелёная линия, без единого зубца. Операционная сестра стояла с занесёнными в руке электродами, ожидая команды. Все делали всё правильно, всё так, как написано в учебниках, всё, что делали сотни раз до этого. И ничего не помогало.

— Ещё адреналин, — бросил профессор, не прерывая массажа. Голос у него был ровным, но Громов, остановившийся в двух шагах от стола, видел над его головой цифры, которые выдавали правду: пульс у профессора был за сто двадцать, и руки, сжимавшие сердце, начинали уставать после трёх часов у стола.

Громов не стал смотреть на монитор. Он смотрел на сердце. Маленькое, бледное, неподвижное, с аккуратным швом там, где под ним теперь был вшит шведский клапан. И, глядя на него, он позволил Системе сделать то, ради чего она открыла новый модуль на мраморном полу этого же института полтора месяца назад, — заглянуть туда, куда не может заглянуть ни один глаз и ни один прибор.