Я сразу перестал замечать всё вокруг.
— Выяснил? Где же он?
На другом конце провода коротко хмыкнули.
— Если бы мы знали, где он, я бы сказал, что вагон нашёлся. А так — удалось узнать, что до Волховстроя он дошёл совершенно точно. Потом его включили в состав на Ленинград. Дальше начинается путаница — состав несколько раз переформировывали, часть вагонов отцепляли. Михаил Иванович нашёл человека, который видел документы — вагон ваш ушёл в сторону Мги.
У меня внутри неприятно похолодело. Немцы уже на самых подступах к станции.
— Когда ушёл? Это известно?
— Двадцать шестого вечером. Или ночью на двадцать седьмое, тут сведения расходятся.
Сегодня было двадцать восьмое августа. Сегодня к вечеру или завтра днём — тут данные разнились — фрицы займут станцию.
— Кирилл Сергеевич, а дальше?
— А дальше пока ничего. В Мге его по приёмным ведомостям не нашли.
— То есть он туда не пришёл?
— Этого никто не сказал. Он мог прийти, а бумаги не успели провести. Могли отцепить раньше, могли отогнать в тупик, а могли и куда-то дальше отправить. Сейчас там, сами понимаете, не до образцового железнодорожного делопроизводства.
Я слишком хорошо понимал.
— Михаил Иванович продолжает искать?
— Разумеется. Обещал сегодня попробовать выйти непосредственно на железнодорожников. Но, Александр Сергеевич… — он сделал паузу, — мне кажется, вам надо быть готовым к тому, что времени у нас очень мало.
Это я знал и без него.
— Что-то случилось, Саш? — Лена Крылова закончила эпическую битву с «похитившим наших слесарей» директором (слёзно обещавшим всё вернуть «в самое ближайшее время») и пристально глядела на меня.
Последнее время она не скажу, чтобы меня избегала, но старалась не оставаться со мной наедине. А, когда оставалась, то густо краснела, то снежно-бледнела, без конца поправляя волосы, и пару раз я замечал, как она закусывала губу, глядя на меня исподлобья.
Я старался не думать, что всё это может означать.
— Случилось, — бросил я. — Второй вагон с сепараторами почти доехал… и пропал. Где-то в районе Мги, а там…
У меня едва не вырвалось «а там немцы».
— А там полный хаос.
Лена помолчала, накручивая локон на палец.
— Саш, спроси Петельникова.
— Кого-кого? — искренне изумился я. — Он-то здесь причём?
— Притом, — настойчиво повторила она. — Они иголку в стоге сена отыщут, если надо.
Ах, эта детская наивная вера во всемогущество наших доблестных органов!..
Я-то прекрасно понимал, почему это очень плохая идея — Петельников задаёт слишком много вопросов, Петельников уже интересуется мною самим, Петельников наверняка использует просьбу как повод сунуть нос ещё глубже.
Я уже открыл рот — сказать, мол, это последнее, что мне нужно, но осёкся, потому что Лена, как ни противно было это признавать, права; Михаил Иванович мог найти транспортную накладную, ещё какие-то документы, последний след вагона, а Петельников мог отыскать людей.
А потом заставлять их вспоминать то, что они предпочли бы забыть.
— Чёрт, — сказал я.
— Вот именно, — серьёзно согласилась Лена.
— Я совсем не это имел в виду.
— Неважно, — заявила она. — Иди к нему, расскажи всё, как есть…
Как есть?…
Что-то я сильно сомневался, что Кирилл Сергеевич придёт в восторг от моего «обращения в органы».
Особенно если Клим Андреевич, вместо того чтобы просто искать пропажу, начнёт интересоваться, откуда вообще взялись эти два вагона сепараторов, кто их достал, с кем договаривался, и почему тогда ещё младший лаборант гидролизного института оказался в самом центре всей этой истории.
Хотя с сепараторами ещё ладно — имелось решение исполкома, были официальные получатели, накладные, телефонограммы, подписи — целая гора совершенно добропорядочных советских бумаг, которой при случае можно было завалить излишне любознательного старшего лейтенанта.
А вот дальше… — нет. Дальше товарищу Петельникову ходить было совершенно незачем и про Инну ему знать ничего не следовало, ни сейчас, ни потом.
Я собрал со стола бумаги, сунул блокнот в карман и уже сделал шаг к двери.
— Саш, — раздалось за спиной.
Я резко обернулся — Лена стояла совсем рядом.
Очень-очень близко, я даже не понял, когда она успела подойти.
— Что?
Вместо ответа она просто шагнула ещё ближе, поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Нет, не в щёку, по-настоящему, и долго.
На сколько-то секунд весь институт куда-то исчез; да что там институт! Исчез весь город.
Осталась только Лена, её руки у меня на плечах, запах волос и совершенно ошалевший молодой Сашка внутри, который, кажется, давно ждал именно этого и теперь торжествующе орал что-то нечленораздельное.
Секунды протекли, Лена отстранилась, опять прикусив губу. Лицо у неё сделалось малиновым до самых ушей.
— Ты всё равно сам никогда не решишься, — вдруг выпалила она сердито.
Молодой Шереметьев внутри меня был с нею полностью согласен. Взрослый, надо сказать, тоже.
— Не решусь? — ладони мои легли ей на плечи. Впрочем, нет, не совсем мои — молодой Саша Шереметьев вырвался из глубин подсознания.
Лена замерла, зажмурилась — и на этот раз поцеловал её уже я. Она не отстранилась.
В этот миг заорал телефон — так оглушительно, словно где-то рядом включилась сирена воздушной тревоги; мы с Ленкой отпрыгнули друг от друга, она немедля схватилась поправлять волосы, я почему-то за блокнот.
— Елена Павловна! Там про слесарей звонят! — крикнули из соседней комнаты.
— Пусть ждут! — отозвалась Лена и тут же, уже тише, мне: — Иди. Иди скорее, пока я не…
— Куда идти?
Она уставилась на меня.
— К Петельникову, куда же ещё! И, Саш… не улыбайся так, пожалуйста. А то я… совсем голову потеряю, — последнее она проговорила сердитым шёпотом.
— Это я… от нервов, — выпалил я, выскакивая за дверь.
Мга, вагон, двадцать четыре сепаратора, Петельников — я повторил всё это про себя дважды.
Со второго раза даже получилось вспомнить в правильном порядке.
В общем, особо откровенничать с товарищем старшим лейтенантом госбезопасности я не намеревался. Рассказывать следовало лишь то, что имело отношение непосредственно к вагону. Номер, груз, получатель, маршрут, последняя известная станция.
Никаких объяснений, кто именно кому звонил, кто кого знает и через кого что выяснялось.
Дверь в кабинет Петельникова была приоткрыта — значит, у себя. Я аккуратно постучал.
Сам Петельников сидел, уткнувшись в какие-то бумаги. Поднял голову, увидев меня — и я понял, что визит мой оказался неожиданностью.
— Александр Сергеевич?
— Есть один вопрос, Клим Андреевич.
— Проходите.
Я вошёл и прикрыл за собой дверь; Петельников отложил карандаш.
— Что-нибудь случилось?
Вот ведь профессиональная деформация. Нормальный человек спросил бы: «Чем обязан?»
— Случилось так, что делу требуется ваша помощь.
На этот раз удивился он уже по-настоящему.
— Что ж, это интересно. Рад буду оказаться полезным.
— Да ничего особо интересного. Мы железнодорожный вагон тут потеряли.
— Мы? Или вы?
— Не лично я, если это вас успокоит. Вагон шёл в Ленинград. В нём двадцать четыре сепаратора для производства пищевых дрожжей. Первую партию мы успели получить, а вот вторая… Вторая пропала. В смысле, пропал второй вагон.
— «Пропал» — понятие широкое. Когда его видели последний раз?
Я вытащил блокнот.
— До Волховстроя дошёл точно. Потом его включили в состав на Ленинград. Двадцать шестого вечером или ночью на двадцать седьмое отправили в сторону Мги. Дальше след теряется.
Петельников перелистнул страницу блокнота.
— Диктуйте все данные. Номер вагона, номер накладной, всё как положено.
Я продиктовал.
— Станция отправления? Отправитель?
— Пермь… э-э-э, то есть Молотов, завод пищевого оборудования…
