— Понятно, а получатель?
— Горисполком, — ответил я без колебаний.
— А откуда вам известно про Волховстрой и Мгу?
Вот теперь вопрос был уже опаснее.
— По снабженческой линии выяснили. — Я пожал плечами.
— Кто именно выяснял?
— Как «кто»? Я и выяснял, Клим Андреевич.
— Это я понимаю, — терпеливо сказал Петельников. — Мне нужны фамилии сотрудников, непосредственно занимавшихся поисками — если вы хотите, чтобы я нашёл груз, мне надо знать, откуда взяты сведения. Иначе я начну искать там, где уже искали до меня, потеряю время и приду к тем же людям.
Я развёл руками.
— Понятия не имею, Клим Андреевич. Запросы шли в исполком, а уж что там дальше было… мне просто передали ответ. Который я вам и продиктовал.
Это было правдой, пусть и не полной.
— Понятно, — Петельников сделал себе пометку, — значит, в исполкоме вы уже были…
— Были, — я не стал спорить. — Но, мне кажется… по вашей линии… это можно будет сделать быстрее.
— Возможно, — невозмутимо сказал Клим. — Значит, до Волховстроя сведения достоверные?
— Насколько сейчас всё может быть достоверным.
— Понятно. Что ж, обратимся к товарищам из управления на транспорте. И на станции тоже позвоним… вот только… Александр Сергеевич, почему вы пришли именно ко мне? Не проще ли было бы продолжать действовать через исполком, уж раз у вас там такие связи?
На слове «связи» он тонко улыбнулся.
— Потому что обычными способами его уже ищут, Клим Андреевич. А времени нет.
— И вы решили попробовать необычный способ?
— Решил попробовать человека, который умеет искать.
Клим медленно улыбнулся.
— Вот теперь вы мне действительно польстили.
Я остался серьёзен и улыбка с его лица быстро исчезла.
— Клим Андреевич, только одно слово — Мга.
— А вы откуда знаете? — он разом напрягся.
— Вам сводку слухов, что по городу гуляют, разве не присылают? — я пожал плечами.
У Петельикова сжались губы.
— По инструкции я должен был бы у вас, Александр Сергеевич, получить сведения, где именно таковой слух до вас дошёл, когда и в какой именно очереди, но… делать этого я не буду. Мга и в самом деле… — он вдруг ссутулился, махнул рукой. — Хорошо. Завтра — крайний срок — будем знать, что случилось.
От Клима я вышел весь мокрый, аки мышь и сразу наткнулся на Ленку, явно поджидавшую меня в коридоре. Щёки её из свекольных сделались просто розоватыми.
— Саш… что ж теперь нам делать, Саш?..
Я остановился.
Вот ведь вопрос, и в самом деле. И это тебе не вагон. Там хотя бы ясно было, что делать — искать документы, людей, звонить, требовать, ругаться.
А здесь никакой инструкции у меня не имелось.
— А что именно мы должны делать? — спросил я осторожно.
Лена тотчас же вспыхнула снова.
— Ну вот опять!.. Всё ты прекрасно понимаешь! Только придуриваешься!..
— Понимаю, — сказал я. — Понимаю, Лен.
Она опустила глаза.
— Я не хотела… то есть хотела, конечно, иначе бы не… — Лена окончательно запуталась, сердито дёрнула себя за локон. — Ой, да ну тебя!..
— Лен, — негромко сказал я. — Ну, что ты, в самом деле — я ведь тоже хотел.
Это подействовало лучше любых объяснений; она замерла.
— Правда? Нет, правда? А почему тогда ты раньше не…
Вот тут пришлось подумать.
— Раньше — это когда, Лен? Когда я тебя в кино звал, а ты меня отшивала? Или, когда ты сама меня позвала, а потом возле подъезда от меня убежала?
Лена снова вспыхнула.
— Я не убежала!
— Ленка, — сказал я с невольным укором.
— Н-ну… ушла, — призналась она полушёпотом.
— Ты тогда очень быстро ушла.
— Сашка! Ну что ты к словам-то цепляешься⁈
Я невольно улыбнулся. Но двигаться дальше и проговаривать вслух не самые приятные вещи всё равно приходилось.
— А потом Петя появился; точнее, он и раньше у тебя был. И я, если честно, до сих пор не очень понимаю, что у вас с ним, хотя это и не моё дело.
Улыбка с её лица исчезла; Лена опустила глаза и снова принялась накручивать на палец несчастный локон.
— Я… я не знаю, — голос её упал до шёпота. — Сперва казалось, что знаю, а потом…
Вот и приехали; впрочем, чему я удивлялся?
Девушки всегда тянулись к силе — не обязательно к кулакам, должности, деньгам или хотя бы громкому голосу. Скорее к ощущению, что рядом человек, который знает, что делает. Девятнадцатилетний пацан хорош для прогулок, кино, записочек, цветов, за руки подержаться, для первых очень робких поцелуев и всей прочей романтики. А когда вокруг начинает рушиться мир, совсем иначе смотришь на того, кто не мечется вместе со всеми.
Лена это почувствовала, Инна почувствовала; Наташа — та вообще, кажется, учуяла первой.
Все трое тянулись уже не к тому Сашке, который два месяца назад робел пригласить Ленку в кино. Их цепляло другое — спокойствие, уверенность, привычка принимать решения. Жизненный опыт, который в девятнадцать лет взяться просто неоткуда.
И это было моё. Моё — только прожитое в иной жизни.
Лена, Инна, Наташа — они видели девятнадцатилетнего Сашу, а разговаривали со мной, с человеком, прожившим куда больше.
И никто из них не знал, откуда во мне взялось то, что их так притягивало.
— Вот и хорошо, — сказал я. — Если сомневаешься в чём-то, ничего не делай сгоряча.
Получилось донельзя… наставительно, если не нравоучительно.
Я услыхал это сам и поморщился.
— Прости. Я сейчас словно твой директор школы…
— Вот-вот, — подхватила она. — Отчитываешь комсомолку за… неподобающее поведение.
— Ты ещё скажи «за моральное разложение». Чтобы другие комсомольцы, значит, осудили, подвергли товарищеской критике, поспособствовали бы искреннему раскаянию…
Она вдруг улыбнулась озорно, подмигнула заговорщически.
— А если комсомолка в содеянном не раскаивается?
Вот тут уже я замолчал. Молодой Шереметьев внутри меня немедленно предложил несколько вариантов ответа, один другого хуже.
— Тогда случай, видимо, тяжёлый, — сказал я наконец. — Придётся ставить вопрос на бюро.
— На бюро? — Лена прищурилась.
— На бюро. С повесткой дня… — я поднял глаза к потолку, как бы в глубокой задумчивости.
— Терпеть не могу, когда ты думать начинаешь, — вдруг сказала Ленка. — Ты как в раковину прячешься, в мысли эти свои.
— Так а как же иначе? Как не думать?
— А не думать, и всё. Точнее, думать надо не всегда. Вот как сейчас.
— Не получится, — сказал я. — Я всегда думаю, Лен, не могу иначе. Пойдём лучше отсюда, пока не договорились… до Бог знает чего. И вообще — тебе тоже думать надо. Про Петю, в частности.
— Я Наташке этой все патлы повыдергаю и глаза её бесстыжие выцарапаю! — деловито сообщила Ленка.
Ну вот. Я про Фому, а мне про Ерему. Я про Петю, а она про Наташку.
— Да за что же?
— Болтала много! Не по делу!.. И вообще, она на тебя так смотрит, будто уже в загс заявление подала!
— Хорошо, — сказал я. — Непременно повыдергаешь. И даже выцарапаешь. И никакого заявления никто никуда не подавал. А теперь идём, твои слесари должны уже освободиться.
— Мы с тобой, Шереметьев, ещё поговорим, — сердито фыркнула Ленка.
— Обязательно поговорим. В тёмном переулке, на узкой дорожке, как у блатных говорят?
Она только задрала нос.
Я вздохнул. Вот уж воистину, не было печали.
К счастью, пищевые дрожжи не интересовались ни Ленкой Крыловой, ни Петей Шорниковым, ни тем более Наташей Говоровой.
Им всего-то и требовались сахар, необходимые соли, кислород и подходящая температура; с ними было куда проще.
К вечеру у нас заработала ещё одна установка — не та, чтобы похвастаться перед комиссией или сфотографировать для «Ленинградской правды». Наоборот — при виде её любой нормальный инженер сперва перекрестился бы, а прокуратура потом потребовала бы фамилии виновных.
Ферментёр являл собой огромный деревянный чан, стянутый железными обручами; трубопроводы собрали из того, что удалось достать, арматуру сняли неведомо откуда, а воздух подавал компрессор, самое место которому было на стенде в музее истории науки и техники.
