Я знал, что это случится, знал, когда это случится и всё-таки некоторое время простоял над своим новым сводным листом, смотря на вписанную туда вчера вечером строчку:
«Сепараторы — 24 шт. В пути».
Потом взял карандаш и медленно поставил рядом жирный вопросительный знак.
Нет, наверное, уже не в пути; потому что вагон шёл со стороны Вологды через Мгу. Первый успел проскочить; второй же где-то там и остался.
Теперь уже никакой разницы, где именно.
Немцы станцию заняли, вагон либо разбомбили, либо разбили артогнём. Я помнил, что наши будут отчаянно пытаться отбить Мгу ещё несколько дней, потерпят неудачу, откатятся ещё дальше, и…
И 8 сентября блокада замкнётся.
Я отложил карандаш — делать нечего, с двадцать четырьмя сепараторами придётся попрощаться.
Я уже успел мысленно распределить их по площадкам. Два на Микояна. Два в Лесотехничку. На «Красную Баварию», на «Степана Разина», в институт. Остальные — туда, где монтаж пойдёт быстрее.
Двадцать четыре агрегата значили куда больше, чем просто двадцать четыре железных барабана с электромоторами, они означали десятки тонн дрожжевой массы.
А теперь их не было, этих агрегатов, и, значит, и дрожжей окажется куда меньше. Разве что мы уговорим Попкова дать команду изготовить сепараторы прямо тут, на ленинградских заводах…
Похоже, это оставался единственный выход.
И всё-таки одна ниточка оставалась. «Он всегда верил в своё отделение милиции», — всплыло почему-то из читанного ещё в юности «Альтиста Данилова».
Я тоже верил, только не в милицию, а в Клима Петельникова.
Телефон стоял тут же, на краю стола; я потянулся, набрал номер.
Петельников отозвался не сразу.
— Клим Андреевич? Шереметьев беспокоит.
— Уже понял, — голос у него звучал устало и раздражённо. Где-то рядом говорили ещё несколько человек, звякнул другой телефон.
— Вы про Мгу знаете уже?
— Знаю, — после паузы ответил Клим. — И знаю, что вы сказать хотите, товарищ Шереметьев. Нет, искать мы не перестанем, пока не удостоверимся точно — вагон попал в руки врага или же был уничтожен. Тогда и только тогда мы прекратим поиски. — Он помолчал и добавил, уже куда мягче: — Я понимаю, Александр Сергеевич, насколько эти сепараторы важны.
— Последний след там, — сказал я наконец. — Именно на станции Мга.
— Последний след, который мы пока нашли, — поправил Петельников. — Это не одно и то же.
— Клим Андреевич, там сейчас там творится, что… в общем, вагон наш могли отцепить, могли включить в другой состав, могли выгнать со станции куда угодно.
— Именно, — сказал Петельников. — Вы, Александр Сергеевич, мне сами рассказывали, что первый вагон шёл прицепным к воинскому поезду, хотя непонятно, как его вообще туда прицепили…
Вот чёрт, подумал я. Начал-таки копать — как прицепили, почему, по чьим указаниям…
— В общем, пока я точно не буду знать, что случилось, куда вагон делся после Мги, считать его потерянным не стану. Так что вы свой вопросительный знак там поставьте, если хотите, но крест пока не рисуйте.
Я невольно глянул на сводный лист.
— Откуда вы знаете про вопросительный знак?
— Не знаю. Просто вы человек очень аккуратный и имеете склонность всё записывать или, по крайней мере, отмечать. У меня всё, Александр Сергеевич, простите, служба.
— Спасибо, Клим Андреевич. — Я решил не заострять сейчас вопрос на том, откуда Петельникову известно о моей «склонности всё записывать». — Правда, спасибо.
— Вот когда найду — тогда и благодарить будете, — сухо ответил он и повесил трубку.
Я оглядел свои бумаги. Что ж, кто предупреждён — тот вооружён. Впрочем, дневников я никаких не вёл, компрометирующих писем не писал, связей с каким-нибудь «Антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром» не имел. Хочет искать — пусть ищет.
Я вновь придвинул к себе список.
Нет, вычёркивать сепараторы пока не станем, но работать надо так, словно их уже не существует — это было куда полезнее надежды.
К вечеру сводный лист разросся ещё на две страницы.
Михаил Иванович оказался совершенно прав — без такой бумаги мы уже начинали тонуть.
Пока установок было две или три, я держал всё в голове — где насос, у кого компрессор, кто отвечает за монтаж, кому нужны трубы, где ждут кислоту.
Теперь это стало невозможно, особенно, когда начали подключаться артели.
Зелёным карандашом я ставил сроки, синим — фамилии ответственных, красным — нехватку, поломку или даже аварию; простым записывал всё остальное.
У нас уже работал далеко не маленький завод, только разбросанный по всему Ленинграду. И внимания этот завод требовал каждый день. Вот и сейчас — «у меня зазвонил телефон».
Но говорил не слон, а Валя Горохова с Микояна.
— Саша? Тут такое дело… думали мы, думали… как выход с автоклава повысить… они у нас, заразы, высокие, а опилки мы внатруску сыплем… Вот мы и подумали, может, их трамбовать? Больше влезет.
— Больше-то влезет, Валя, да стоит ли игра свеч? Время потеряете, за сутки лишний оборот автоклава сделать не сможете.
— Да вот то-то и оно, — сказала Валя уныло. — Влезть-то должно куда как побольше, процентов на пятнадцать как минимум, а не получается.
— Почему не получается?
Изначально я этим заморачиваться не планировал. Оборот автоклавов — дело такое, тут важны ритмичность и простота, даже ценой некоторых потерь. Персонал неопытный, вдобавок текучка большая. Тут чем проще, тем лучше.
Но неугомонная Валя, конечно, с этим смириться не могла.
— Да вот не получается, — сердито бросила она в телефонную трубку. — Мы уж и так, и этак… Трамбовать пытались. Да только автоклавы высокие, трамбовки, заразы, по четыре метра с лишком выходят!.. А у меня бабы одни остались.
Я представил эту картину — женщины по двое-трое пытаются орудовать четырёхметровой жердью, стараясь утрамбовать опилки через узкую горловину высокого автоклава.
— И сколько добавили?
— Да почти нисколько! — Валя явно начинала злиться уже на сами опилки. — Сверху притопчем, вроде осядут, ещё подсыплем, а ниже как лежали рыхло, так и лежат. Только времени убили уйму. Макар Егорович уже сказал, если мы ещё раз этой оглоблей ему арматуру заденем, он нас вместе с ней в котёл засунет.
— Понятно, — сказал я.
В общем-то, вышло совершенно ожидаемо. Сухие опилки — материал лёгкий, рыхлый, пружинящий. Давить сверху на трёхметровый их слой — занятие не самое благодарное.
А если не давить?
— Валь, а вы их сухими грузите?
— Ну да. Относительно, конечно. Бывает, разное привозят. Свои-то у нас сухие…
— Вот что, попробуй… попробуй их сверху поливать, когда засыпаешь.
— Чем поливать?
— Кислотой. Той же кислотой, в той же концентрации, что в автоклав потом пойдёт. Шланг в горловину суёшь и поливаешь. Так у тебя насыпного конуса не образовывается, опилки лучше ложатся.
— Погоди… То есть слой насыпали — смочили, ещё слой — опять смочили?
— Не. В одно и то же время.
— Ага… — задумалась Валя. — А если их заранее смочить?
— Тоже поможет, но куда хуже. Нам нужна не просто мокрые опилки, а чтобы они плотнее улеглись.
— А кислоты тогда, выходит, больше уйдёт?
— Почему больше? Всё равно потом её туда подавать. Просто часть подашь раньше, при загрузке. Только концентрацию небольшую возьми, процента четыре десятых для начала. Полпроцента самое большее.
Я услышал, как Валя прикрыла трубку ладонью и что-то быстро сказала кому-то рядом. Послышался мужской голос, потом опять она:
— Макар Егорович говорит, попробовать можно.
— Вот и попробуйте. Только не на глаз. Взвесьте сухие опилки, сколько обычно в автоклав входит. Потом тем же объёмом загрузите со смачиванием и сравните.
— А если опять ничего не получится?
— Тогда будешь иметь полное право сказать, что Шереметьев насоветовал ерунды.
Валя хмыкнула.
— А если получится?
