СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Врача вызвали немедленно, но тот лишь развёл руками: сердце остановилось несколько часов назад. Никаких видимых следов насилия. Просто сердце, не выдержавшее нагрузки.

К девяти утра новость уже достигла всех штабов Мадрида. Кто-то говорил о возрасте и переутомлении, кто-то шептался, что смерть пришла слишком вовремя, особенно после слов Миахи о змеях среди своих. Вспоминали его последние указания, его роль в обороне города.

А в кабинете на Алькала так и осталась лежать раскрытая книга на странице, где Дон Кихот говорит Санчо: «Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо ниспосылает людям».

Ибаррури, тем временем, боролась за жизнь в Таррагоне. Врачи оперировали, удаляя осколки пули, и её состояние стабилизировалось к следующему дню. Она шептала о единстве, и эти слова дошли до Мадрида, вдохновляя.

Но в штабе на Алькала атмосфера изменилась. Каждый смотрел на соседа с опаской. Шульман, сидя за столом Миахи, перебирал бумаги и думал: если змеи среди нас, то кто следующий?

Война продолжалась, и Мадрид устоял, но трещины в единстве становились всё глубже.

Глава 14

10 июля 1937 года, суббота. Виланово, имение Станислава Лубенского.

Начало июля 1937 года в Варшаве выдалось особенно знойным, с температурами, которые заставляли даже самых стойких жителей искать убежища в тенистых парках или в прохладных кафе. Солнце неумолимо жгло асфальт на Краковском Предместье, превращая его в липкую массу, а воздух был густым, смешанным с пылью и запахами цветущих лип. Рябинин проводил дни в своей конторе на Новом Святе, подписывая контракты на поставки хлопка из Судана и шерсти из Австралии, а вечера — в клубах или у знакомых, где хотя бы вентиляторы приносили какое-то облегчение.

В среду, седьмого июля, когда он вернулся с обеда в «Европейском» около трёх часов дня, портье отеля «Бристоль», пан Здислав, как всегда безупречный в чёрном фраке несмотря на жару, протянул ему толстый конверт кремового цвета с оттиснутым гербом князей Ойржицких — серебряный орёл с короной над щитом, разделённым на четыре поля.

— Пан Рейнольдс, вам лично, — сказал портье с лёгким поклоном. — Курьер от полковника Хоэнлоэ-Ойржицкого. Сказал, что ответ не требуется, но если нужно, я могу отправить телеграмму.

Рябинин кивнул, взял конверт и поднялся в номер. Бумага была плотной, с водяными знаками, а внутри лежала карточка с золотым обрезом и текст, написанный от руки чернилами цвета сепии:

«Дорогой Виктор! В субботу, 10 июля, прошу Вас оказать мне честь и составить компанию в загородном имении моего старого друга Станислава Лубенского в Виланове под Варшавой. Поезд „Люкс-Торпедо“ № 7 отправляется с Центрального вокзала в 11:17, вагон-салон № 3, отдельное купе забронировано на ваше имя. Будет несколько друзей, хорошая кухня, бильярд и, разумеется, карты. Форма одежды — летняя, неофициальная. С нетерпением жду встречи. Ваш Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий p.s. Если предпочитаете ехать своей машиной — дорога через берёзовую аллею, но поезд удобнее: в вагоне-ресторане уже всё приготовлено для комфорта».

Рябинин улыбнулся и положил карточку на столик у окна. Полковник умел приглашать так, что отказаться было невозможно — это было частью его шарма.

В субботу, ровно в одиннадцать часов утра, Рябинин вышел из «Бристоля» в самом лёгком своём костюме: полотняном, цвета слоновой кости, сшитом в Савиле Роу по мерке ещё в прошлом году в Лондоне, белая рубашка с мягким отложным воротником, расстёгнутым на две пуговицы для облегчения жары, тёмно-синий платок в нагрудном кармане вместо галстука, коричневые туфли-дерби ручной работы на каучуковой подошве и панама с тёмно-синей лентой. В руках он нёс только небольшой саквояж из мягкой телячьей кожи с инициалами V. R. и тонкую трость из ротанга с серебряным набалдашником в форме головы борзой — подарок от одного манчестерского предпринимателя.

Такси «Шевроле» 1936 года модели довезло его до Центрального вокзала за двенадцать минут. Перрон № 1 был полон: там были семьи, уезжающие на воды в Крыницу или Закопане, офицеры, дамы в светлых платьях и огромных соломенных шляпах с вуалью. Поезд «Люкс-Торпедо» стоял под парами: синие вагоны с серебряной полосой по борту, обтекаемой формы, на каждом вагоне был изображён гордый белый орёл Польских железных дорог.

Полковник Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий ждал у третьего вагона-салона в лёгком тропическом кителе, белых брюках и белых замшевых туфлях. Панама была сдвинута чуть на затылок, в руках — лёгкая ротанговая трость.

— Виктор! Рад вас видеть в добром здравии и в отличном настроении! — он крепко пожал руку и хлопнул по плечу. — Жара адская, но в вагоне прохладно, кондиционер работает, и стол в ресторане уже накрыт. Прошу.

— Богуслав, добрый день. Спасибо за приглашение — я с нетерпением ждал. Что за компания будет сегодня? — спросил Рябинин, входя в вагон.

— О, будет весело. Министр Квятковский уже внутри, читает газету. Банкир Вольский дремлет, граф Потоцкий обсуждает что-то с генералами. Всего в нашем вагоне шесть человек, но в имении соберётся больше тридцати — это предприниматели, политики, военные. Станислав любит собирать интересных людей.

Вагон-салон был роскошен: обшитый светлым орехом, сиденья из тёмно-зелёной кожи, на маленьких столиках — вазы с свежими белыми розами, а в воздухе витал лёгкий аромат лаванды от освежителей. Купе Рябинина оказалось отдельным: в нём было два мягких кресла, столик из красного дерева, мини-бар с бутылкой «Мушины» в серебряном ведёрке и тарелка с канапе — копчёный угорь, паштет с трюфелем и икра.

Как только поезд тронулся, официант начал настоящую сервировку. Белоснежная скатерть, серебро с монограммой PKP (Polskie Koleje Państwowe), хрусталь из завода «Юзефіна».

На аперитив подали шампанское «Мумм Кордон Руж» 1928 года, холодное «Токай Асу» 5 путтоней 1931 года и коктейль «Лубенский» в высоких стаканах с веточкой мяты и ломтиком лайма.

— Что будете пить, пан Виктор? — спросил официант.

— Коктейль, пожалуйста, — ответил Рябинин.

— А вы, пан полковник?

— Шампанское, — сказал Богуслав. — И принесите закуски.

Закуски выстроились в четыре яруса на серебряном подносе:

Первый ярус: тончайшие ломтики копчёного угря на бородинском хлебе с тёртым хреном, лосось гравлакс с укропом и лимоном, ветчина прошутто из-под Кракова, нарезанная так тонко, что просвечивала на свету.

Второй ярус: паштеты — гусиный с трюфелем и фисташками, заячий с можжевеловыми ягодами, утиный с апельсиновой коркой.

Третий ярус: икра осетровая, севрюжья, паюсная и белужья в серебряных вазочках на колотом льду, рядом стопка блинов, мисочка сметаны, мелко нарубленный красный лук и варёное яйцо.

Четвёртый ярус: раковые шейки в прозрачном желе с укропом, маринованные белые грибы с луком Остапа, опята и лисички в масле, артишоки, молодая спаржа в оливковом масле, оливки из Калабрии, фаршированные миндалём.

Рябинин взял блин с белужьей икрой и коктейль, полковник — ветчину и шампанское.

— Ну как, Виктор, хлопок из Судана уже пришёл? — спросил Вольский, открывая глаза.

— Пришёл, длинноволокнистый, первый сорт. Качество отличное, без примесей. Если интересно, могу оставить образцы в имении — у меня в саквояже несколько мотков.

— Оставьте, обязательно. У меня новые ткацкие станки в Лодзи запускаются в сентябре, как раз нужен хороший материал для пробных партий. А сколько стоит тонна?

— Двадцать пять тысяч злотых за тонну, но для вас могу сделать скидку — скажем, двадцать три, если берёте сразу пятьдесят.

— Договорились, — улыбнулся Вольский. — Обсудим детали за картами.

Через полчаса подали горячее: холодный борщ в серебряных чашках с ушками и сметаной, жареную форель с миндалём, лимоном и каперсами, телячью вырезку под соусом из белых грибов с картофельным пюре и молодой спаржей, на десерт — клубнику со сливками, мятой и сахарной пудрой.