— Как не погиб? — воскликнул Беляев. — И от чего его спасать?
— Все считали, что он погиб, когда немцы накрыли паром. А он, оказывается, остался жив. Его вынесло на берег ниже Красноармейска. Эвакуировали в Астрахань, где он в госпитале провёл чуть ли не полгода. Но в итоге Коля потерял глаз, у него изуродована правая половина лица после сильного ожога и плохо работает правая рука.
— Дальше всё понятно, кому я такой урод нужен, — продолжил Беляев. — Ещё и пить, наверное, начал.
— Ещё как. Два раза напивался и собирался вешаться. Он же был у нас главным покорителем дамских сердец.
Дважды два четыре, и из беседы Беляева и Орловой я сделал вывод, что речь идёт о каком-то человеке, которого они бы желали видеть главным снабженцем треста. Решение созрело мгновенно.
— Анна Николаевна, давайте поедем к этому товарищу. Я попробую с ним поговорить.
Николай Андреевич Козлов, снабженец от бога, как его по дороге охарактеризовала Анна Николаевна, жил со своей мамой на самой южной окраине Кировского района в одном из немногочисленных почти не пострадавших домов. Его отец был одним из первых комсомольцев Царицына и много лет они дружили семьями.
Младшего Козлова Анна Николаевна знала можно сказать с пеленок. С её слов, он мог достать чуть ли не из-под земли абсолютно всё, что только существует на белом свете, но только то, что он понимает. Другой его потрясающей чертой была какая-то маниакальная честность. Однажды ещё до войны у него в магазине не хватило двух копеек, так он потратил четыре часа, чтобы тут же сходить домой и принести эти две копейки.
А третьей его уникальной чертой было то, что Николай был жутким бабником, но не простым, а очень востребованным. Не меньше десяти раз его за это капитально били и грозились изувечить до неузнаваемости его «смазливую морду». Но он был не робкого десятка и умудрялся каждый раз отбиться без ущерба для своей личности.
А тут всё случилось, как в страшном сне. Нет одного глаза, лицо изуродовано так, что страшно смотреть, и плохо работает правая рука.
Дверь нам открыла согнувшаяся в две погибели старушка с клюкой, его мама Анастасия Николаевна. Она ещё не старая женщина, ей всего пятьдесят, но война отняла всё: мужа, двоих младших, здоровье и оставила у разбитого корыта практически без средств к существованию с инвалидом-сыном на руках. Существуют они на то, что в квартире ещё есть что продать.
— Здравствуй, Николай, — с дрожью в голосе поздоровалась Анна Николаевна.
— А, это ты, старая сука, приперлась. Я, значит, не ошибся, и мамаша-дура ходила, просила помочь меня спасти. Ты уж извини, отодрать тебя в качестве платы за спасение не смогу. Так что давай, у… — лежащий на грязной незаправленной постели заросший со всклоченными волосами худой непонятного возраста мужчина говорил грубо, явно стремясь оскорбить и унизить собеседника.
Вид у него был действительно страшен. Изуродованная ожогом правая половина безглазого лица со скрюченной и, наверное, укороченной правой рукой.
Анна Николаевна такой грубости не ожидала и вся вспыхнула огнём, а его старая мать, стоящая у дверей, тихо заплакала.
Я повернулся к женщинам и, стараясь быть спокойным, сказал:
— Анна Николаевна, сходите в машину, возьмите у ребят заварку, сахар, хлеб и сало. Мои комсомольцы намедни посылку из своей деревни получили. Да приготовьте чай с хорошими бутербродами. А мы с товарищем выпьем за знакомство и поговорим.
Я достал из полевой сумки специально взятую с собой бутылку водки, нарезанный хлеб с салом и репчатым луком.
— Ты, Николай Андреевич, не против выпить со мной и потолковать по-мужски?
* * *
О чём Георгий Васильевич целый час разговаривал с Николаем, Анна Николаевна могла только догадываться. Разговор начался сразу же на повышенных тонах, но слов разобрать было невозможно. Только однажды раздался истошный душераздирающий крик Николая:
— Ты меня, начальник, за всё хорошее не агитируй, а лучше скажи, как дальше со всем этим жить?
После этого в той комнате всё стихло, и вскоре до двух женщин, прислушивающихся к каждому раздающемуся оттуда шороху, стало доноситься какое-то тихое бормотание.
А через час из комнаты вышел Георгий Васильевич и, подмигнув, весёлым голосом сказал:
— Чай, между прочим, давно надо было подать. Вообще-то заждались.
* * *
Самым страшным для Николая оказалось не то, что он внешне стал выглядеть столь ужасно. Главным было то, что ещё недавно молодой цветущий мужчина, любимец женщин, внезапно стал в мужском плане ни на что не способным. А это, как неожиданно выяснилось для него, был один из главных смыслов жизни. Потому что теперь, если даже его, такого урода, и полюбит какая-нибудь женщина, а это он совершенно не исключал, зачать и, соответственно, родить от него она не сможет. Поэтому жизнь кончена, и надо всё-таки оказаться мужчиной и уйти из этой постылой жизни.
Какие слова я нашёл для него, вспомнить мне потом не удалось. Но мы договорились, что он выходит на работу главным снабженцем в трест, и, если на момент окончания войны у него не появится своя семья, любящая и любимая жена и, хотя бы один, желательно свой ребёнок, но возможно и приёмный, я дам ему свой пистолет и при необходимости помогу уйти из жизни.
