Криминалист 5 (СИ) - Тыналин Алим

Третий это распечатка дактилоскопического сравнения, гласящая, что отпечатки с канистр четвертого склада совпали с образцами, снятыми при регистрации Краузе в иммиграционной службе в пятьдесят первом году. Двенадцать точек совпадения на большом пальце правой руки, четырнадцать на указательном. Стандарт для суда минимум двенадцать. Краузе держал канистры в руках.

К девяти утра Томпсон подписал рапорт и отправил в федеральную прокуратуру округа Мэриленд. К десяти прокурор выдал ордер на арест по двум пунктам обвинения, убийство второй степени, два эпизода, и федеральное мошенничество со страховыми выплатами, статья восемнадцать, параграф тысяча триста сорок один. Факс с ордером пришел в балтиморское отделение в десять двадцать семь.

В одиннадцать мы выехали.

Четверо в одной машине, серый «Форд Кастом», Маркус за рулем, я на переднем пассажирском, Дэйв и агент балтиморского отделения, некто Фрэнк Торренс, лет тридцати пяти, молчаливый, с аккуратными усами и квадратной челюстью, на заднем сиденье.

Дэйв приехал из Вашингтона рано утром, получив звонок от Томпсона, годовщину с Мэри все-таки отметил в субботу, судя по довольному и чуть помятому лицу. Торренс присоединился по стандартной процедуре, арест на территории другого округа требует присутствия местного агента.

По шоссе Балтимор-Вашингтон, знакомому до последнего билборда, сорок миль, сорок минут. Никто не разговаривал.

Дэйв листал копию ордера. Маркус вел. Торренс смотрел в окно. Я перечитывал протокол Форда, вторую страницу, где патологоанатом описывал состояние мягких тканей шеи: «Микроскопическое исследование выявило точечные кровоизлияния в толще мышц гортани, характерные для механического сдавления… несовместимые с воздействием одного лишь угарного газа…»

Кто-то держал Пэйна за горло, пока хлороформ делал дело. Или прижал тряпку к лицу, и пальцы давили на шею, крепко, уверенно, привычкой человека, таскающего тяжести двадцать лет.

Балтимор. Ганновер-стрит. Дом двести тридцать шесть. Вывеска «Краузе Уэрхаузинг, инк.», белые буквы на темно-зеленом фоне. Знакомая стеклянная дверь, знакомая маленькая приемная.

Понедельник, рабочий день. За столом в приемной сидела секретарша, женщина лет сорока, в бежевой блузке и темной юбке, пальцы на клавишах печатной машинки «Ай-Би-Эм Селектрик». Она подняла глаза и увидела четверых мужчин в костюмах, входящих через стеклянную дверь один за другим, и выражение ее лица изменилось еще до того, как я показал удостоверение, ведь секретарши в портовых конторах Балтимора умеют распознавать федеральных агентов по походке.

— Мистер Краузе у себя? — спросил я.

— Да… Он… Мне предупредить?..

— Не нужно.

Я прошел мимо ее стола, открыл дверь кабинета.

Краузе сидел за столом. Бухгалтерские книги перед ним, раскрытые на странице с колонками цифр. Калькулятор «Монро» справа, рядом стопка счетов, чашка кофе, наполовину пустая. На нем тот же серый костюм, что и в субботу, или такой же, из одинаковых, как у людей, привыкших не тратить время на выбор одежды. Темно-синий галстук, белая рубашка. Все аккуратно, все на месте.

Он поднял голову. Посмотрел на меня, потом на Маркуса, на Дэйва, на Торренса. Четверо. Ордер в руке у первого. Цепочка событий, начавшаяся с канистры в золе, подошла к последнему звену.

Я положил ордер на стол, поверх бухгалтерской книги.

— Мистер Краузе, федеральный ордер на ваш арест. Обвинения: убийство Эрнеста Пэйна, убийство Роя Диллона, мошенничество с федеральными страховыми выплатами.

Краузе взял ордер. Надел очки, они лежали на столе, рядом с калькулятором, и начал читать. Медленно, строчку за строчкой, переводя взгляд слева направо и обратно, как человек, привыкший к документам и не доверяющий ни единому слову на слух.

Лицо не изменилось. Руки не дрогнули. Страница перевернулась с тихим шорохом.

Я подождал, пока он дочитает, и сказал:

— Повторное вскрытие тела Пэйна обнаружило хлороформ в тканях. Пэйн потерял сознание до начала пожара. На одежде Пэйна нафта, та же самая, что в канистрах на вашем четвертом складе и на трех пожарищах. Химический анализ дал идентичный примесный профиль по всем образцам одна партия, один источник. На канистрах с четвертого склада ваши отпечатки пальцев. Ваш бухгалтер дал показания о фиктивных закупках растворителей.

Краузе положил ордер на стол. Снял очки, аккуратно сложил дужки и убрал в нагрудный карман пиджака. Посмотрел на свои руки, крупные, рабочие, с коротко подстриженными ногтями. Руки, строившие бизнес двадцать лет. Руки, державшие тряпку с хлороформом у лица спящего человека.

Потом заговорил. Тихо, почти себе, по-английски, но с интонацией, ушедшей глубже в немецкий, чем обычно, акцент проступил сквозь двадцать лет американской речи, как подпочвенная вода проступает сквозь асфальт.

— Пэйн не должен там ночевать. Я уволил его раньше. Три месяца прошло. Откуда мне знать, что он приходит спать на склад? — Он смотрел не на меня, а на бухгалтерскую книгу, на колонки цифр. — Я пришел в субботу вечером, в одиннадцать. Открыл дверь, вошел. Фонарик, канистра, все подготовлено. И слышу дыхание. В дальнем углу, на картоне, под старым одеялом Пэйн. Спит.

Тишина в кабинете. За стеной секретарша перестала печатать.

— Я стоял две минуты. Может, три. Канистра в руке. Думал уйти. Вернуться завтра. Или на следующей неделе. Но срок в банке наступал в октябре. Четыре недели. До этого ничего не заподозрили. Деньги от уже на счету. Остановиться значит, все пожара впустую и долг остается. — Краузе замолчал. Потом продолжил, еще тише: — У меня в кармане были тряпка и бутылка хлороформа. Купил в аптеке на Чарльз-стрит, сказал для чистки оборудования, фармацевт не спросил документов. Я подошел к Пэйну. Он спал крепко, от него пахло виски. Положил тряпку на лицо. Он дернулся, один раз, и затих. Три минуты. Потом облил нафтой. Поджег. Вышел.

Дэйв стоял у двери, руки опущены, лицо каменное. Маркус у окна, блокнот в руке, но он не писал. Торренс не шевелился.

— А Диллон? — спросил я.

Краузе закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Диллон, второй склад. Июль. Я не знал, что он ночует там. Пришел, приготовил все, как надо, фонарь поставил, нафту вылил. Зажег фитиль и пошел к выходу. У двери услышал крик. Диллон проснулся от запаха. Выбежал из-за стеллажей, кричал. Я… — Он провел рукой по лицу. — Мог крикнуть ему: «Беги!» Одно слово. Но тогда он увидит меня. Узнает. Расскажет полиции. И все рухнет. Все двадцать лет моего бизнеса. Пришлось его угомонить.

Он не закончил фразу. Не нужно заканчивать, все в комнате поняли.

Краузе встал из-за стола. Медленно, тяжело, как человек, поднимающий груз, невидимый другим.

Застегнул пиджак на все три пуговицы, верхнюю, среднюю, нижнюю, по порядку, аккуратно, как застегивал каждое утро последние двадцать лет. Одернул полы. Поправил галстук. Протянул руки вперед, запястьями вверх.

Дэйв шагнул от двери, достал наручники из чехла на поясе. Стальные, хромированные, «Смит-Вессон Модель 90», с двойным замком. Защелкнул на левом запястье, потом на правом. Два щелчка, негромких и окончательных.

Краузе посмотрел на наручники. Потом на бухгалтерские книги на столе, раскрытые, с колонками цифр, с карандашными пометками на полях. Двадцать лет цифр, балансов, приходов и расходов. Двадцать лет работы, сведенной к нулю.

Мы вышли из кабинета. Секретарша сидела за столом, руки на коленях, пальцы сцеплены. Лицо побелело. Она смотрела на Краузе в наручниках и не произнесла ни слова.

На улице Краузе остановился. Одна секунда, не больше. Посмотрел на вывеску над дверью: «Краузе Уэрхаузинг, инк.» Белые буквы на темно-зеленом фоне. Потом повернулся и пошел к машине, между Дэйвом и Торренсом, шаг за шагом, ровно, не оглядываясь.

Маркус открыл заднюю дверь «Форда». Краузе сел, наклонив голову, чтобы не удариться о дверной проем. Дэйв сел рядом. Торренс с другой стороны. Двери закрылись.

Я стоял на тротуаре Ганновер-стрит и смотрел на стеклянную дверь офиса, за которой секретарша начала плакать, беззвучно, опустив лицо в ладони. Мимо проехал грузовик с надписью «Бетлехем Стил» на борту, обдав меня запахом дизеля и портовой соли. Чайка крикнула над крышами.