Аудит империи (СИ) - Старый Денис

Мои мысли прервал скрип открываемой двери.

— Ваше Величество, всё готово, — сухо и по-военному четко доложил вошедший генерал-аншеф Иван Иванович Бутурлин. — Семья собрана. Ожидают-с.

Я отложил в сторону листок с текстом про ульи, тяжело вздохнул и поднялся.

Мне предстояло, пожалуй, более важное и тяжелое собрание, чем утренняя выволочка вельможам. Я шел в серпентарий. Во второй раз. Но теперь «семейные» приемы пищи в столовой становились регулярными.

Работа над историческими ошибками Петра Великого означала для меня не только реформы армии и флота. Это была еще и отчаянная попытка склеить Семью. Ту самую династию Романовых, которую, казалось, склеить было уже физически невозможно после всех казней, ссылок, незаконнорожденных детей, интриг вокруг престолонаследия и откровенной взаимной ненависти.

Там, в парадном зале, меня ждал клубок целующихся змей. Родственнички, готовые в любой момент вцепиться друг другу в глотки ради близости к трону.

Но это не значило, что я должен опустить руки. Я был обязан попытаться. Или, как минимум, жесткой рукой создать для всей страны безупречную иллюзию того, что в семье русского Императора царят мир, благодать и взаимное уважение.

В народе не зря говорят, что рыба гниет с головы. А в огромном, неповоротливом теле Российской Империи именно я и был этой головой. И то, как я поведу себя в отношении собственной семьи, то, как я выстрою культуру и традиции правящего дома — скопирует вся аристократия, а за ней и простой народ. Я хотел, чтобы русские семьи были крепкими. А значит, пора было заставить Романовых вспомнить, что они — одна кровь. Даже если для этого придется пригрозить им топором.

— Передай им, что скоро буду. Пусть не поубивают друг друга до моего появления, — сказал я.

Петербург. Дом Долгоруковых.

1 февраля 1725 года.

Воздух в обширной библиотеке особняка казался густым, выкачанным до звона в ушах. Они сидели в полумраке, не приказывая слугам зажечь новые свечи взамен оплывших. Трое могущественнейших людей Империи были не просто растеряны или дезориентированы. Ощущение было физиологическим, пугающе реальным — словно каждому из них внезапно, без наркоза, отрубили ногу.

Казалось бы, какое-то время можно стоять, опираясь на костыли или чужое плечо, убеждать себя, что без одной из нижних конечностей можно жить. Но физика неумолима: центр тяжести смещен, и итог всё равно один — неминуемое, жалкое падение в грязь. Князь Голицын, князь Долгоруков и князь Юсупов — люди, еще вчера мнившие себя вершителями судеб с безграничными возможностями, сегодня чувствовали себя беспомощными калеками.

Тяжелую тишину прорезал сухой, надтреснутый голос хозяина дома.

— Он смотрел прямо на нас, — сенатор Дмитрий Михайлович Голицын, идеолог старой аристократии, медленно стянул с носа круглые европейские очки. В его выцветших, но обычно надменных глазах сейчас плескалась неприкрытая тревога. — В самую душу смотрел. Каждому.

— Нужно убить Остермана, — прошипел из глубокого кресла Григорий Дмитриевич Юсупов. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно теребили кружевной манжет. Опытный царедворец, переживший не одну опалу, Юсупов сейчас походил на загнанного в угол лиса. — Это же он, хитрая немецкая морда. Больше некому. Андрей Иванович предал нас, сдал со всеми потрохами!

— Да к дьяволу Остермана! Разговор сейчас вообще не об этом! — выкрикнул Долгоруков. — Нам-то что делать? В одно ярмо впряглись.

— Ты, Василий Владимирович, то думай, что говоришь. Обидеть желаешь? Я не скот, кабы в ярмо впрягаться, — выкрикнул Юсупов.

— А вот иди и скажи это Петру! — не остался в долгу Долгоруков.

Князь Василий Владимирович Долгоруков, вспыльчивый рубака и генерал, резко вскочил. Паркет жалобно скрипнул под его тяжелыми ботфортами. Лицо Долгорукова пошло красными пятнами, он был на грани взрыва. Его ладонь инстинктивно легла на эфес фамильной сабли, словно он готов был изрубить в щепки хотя бы этот проклятый дубовый стол, раз уж не мог дотянуться до врагов.

— Он всё знает! — рявкнул Долгоруков, нависая над столом. — Я не понимаю, почему Петр до сих пор не приказал Ушакову взять нас? Почему мы сидим здесь, а не в казематах Петропавловской крепости с вывернутыми на дыбе руками? А некоторых он так и вовсе… словно бы простил!

Дмитрий Михайлович Голицын болезненно поморщился, уловив брошенный в его огород увесистый камень. Назначение его младшего брата, Михаила Михайловича Голицына, сразу в чин генерал-фельдмаршала было настолько внезапным и нелогичным в свете их заговора, что не укладывалось ни в одну голову.

Просто пришло уведомление от Императора. Сухое, протокольное. И всё. Если бы не короткая приписка, сделанная на полях лично рукой выздоровевшего царя… Голицын закрыл глаза, вспоминая эти строчки, от которых веяло могильным холодом: «Думайте. Времени не так много».

— Ранее так с нами, как кошка с мышью, царь не игрался. Али мы чего-то не улавливаем? — задумчиво, не обращая внимание на почти что истерики Долгорукова, сказал Голицын. — Подумайте, бояре…

— Серед вас я и последний боярин, к тому… Но о чем тут думать? — зло усмехнулся Долгоруков, перехватывая взгляд хозяина дома. — О том, чтобы собрать целый миллион рублей⁈ Это же чистой воды разбой! Для того чтобы не быть обвиненным в государственной измене, мы должны откупиться? У меня в Петербурге и нет таких денег.

— Для каждого из нас… может быть, кроме тебя, князь, — подал голос Юсупов, кивая в сторону взбешенного Долгорукова, — миллион рублей — это такие деньги, что если и получится всё распродать по живому, то после этого вся родня по миру с сумой пойдет. Мы станем нищими.

Юсупов нервно облизал пересохшие губы и, понизив голос, озвучил то, о чем все трое думали последние часы:

— А если ничего не платить? Да, прийти в Сенат. Покаяться. Без денег, но с повинной головой признаться во всем. Так, может быть, не на плаху пошлет? Отправит куда-нибудь в Сибирь, в ссылку…

— А там, глядишь, и всё изменится, — мгновенно уловил мысль подельника Долгоруков, прекратив мерить шагами кабинет. В его глазах блеснула надежда военного стратега, привыкшего к тактическим отступлениям. — Не успеем доехать до дальнего острога, как Император… неровен час… помрет от своей хвори. Загнуться он должен был еще месяц назад! Умрет — и новая власть нас вернет из ссылки с почестями. Как мучеников.

Дмитрий Михайлович Голицын покачал седой головой. Его лицо напоминало застывшую античную маску.

— Я старше вас, господа, — глухо, но веско произнес он. — Мне шестой десяток на исходе. Такие переезды в кандалах по этапу просто убьют меня. Я сгнию в телеге на первом же тракте. Да и не в трусости дело.

Голицын тяжело оперся о столешницу, подавшись вперед. В его взгляде вспыхнул фанатичный огонь убежденного идеолога.

— Сколько раз я говорил вам? Сколько раз твердил в Сенате? России потребно устройство, как у англичан! Нам своя Палата лордов нужна, а не самодурство. На троне пускай бы сидел тот, кто красоваться будет на нем, балы давать, да бумаги наши подписывать. А не головы рубить и капиталы отжимать! Власть должна быть у высших родов!

И Юсупов, и Долгоруков синхронно поморщились. Им, конечно, очень нравилось то, как красиво и складно рассуждал престарелый, начитанный князь. Но сейчас эта философия казалась пустым сотрясанием воздуха. Их заботило только одно: как спасти собственные шеи от топора, а состояния — от конфискации. Вопрос обустройства России волновал их разве что в десятую очередь, да и то — лишь при условии, что им удастся скинуть Петра.

В библиотеке вновь повисла долгая, вязкая пауза. Слышно было лишь, как в углу монотонно, отмеряя утекающее время, тикают напольные голландские часы.

Еще утром они были полны решимости. Они делили министерские портфели и кроили карту Империи. А теперь они увидели, что государь не просто выжил. Он словно переродился. Пробудился от долгой спячки не больным стариком, а расчетливым, ледяным хищником, который видит их насквозь.