Хозяин теней 8 (СИ) - Демина Карина

Тишина.

И Тьма слушает тоже. Она собирает себя, медленно и упорно, отскребая от стен по частице.

— Молчишь.

— Отец…

— Мой брат по праву стал главой рода. И не думай, я не пытаюсь занять его место. Мне и на своём хорошо. Но то, что происходит, может ударить по всем Громовым. И ты, как наследник, имеешь право сказать своё слово.

— Пока ещё наследник, — в голосе Алексея Громова прозвучала усталость.

— Полагаешь, мой брат настолько… изменился?

Вопрос крайне осторожный.

— Васька, конечно, умён. Но этого недостаточно, чтобы встать во главе рода.

— Почему? На самом деле, дядь, будем объективны. Он гораздо умнее меня.

— Учёней. Не умнее. Во-первых, племянничек, ты себя недооцениваешь. А во-вторых, ты его крепко переоцениваешь. Да, пусть он пишет книжки. И ни ты, ни я не особо поймём, чего в них этакого, что из Петербурга к нему с поклонами ездят.

— Именно…

— И среди книжников Васькино имя вес имеет. Но оглянись. У нас тут не университет. Род — это люди. А на людей, Лёша, он смотрит сверху вниз. Снисходительно. С презрением. Он сам млеет от осознания своего величия, и это чувствуют. Аристарх хоть завтра может назначить Ваську наследником, но… за ним не пойдут. Он, хоть и Громов по крови, по сути своей — чужак. Где он был, когда на Выгонках прорыв случился?

Тишина.

И ярость, тихая, давно сдерживавшаяся. А ещё огромная тень там, снаружи, которую Тьма чувствовала, и затаилась, остановив своё возвращение.

— А потом? Кто ездил на скотобойни в Вильно? На Пустошь? Кто два дня провёл на той стороны, чтобы вытащить проходчиков? Кто в последней стычке сдерживал тварей, пока люди уходили? Не Васька. И не думай, Алёша. Это видели. Это запомнили. Как и то, что щиты из Васьки пришлось выбивать. Он слишком велик, чтобы тратить время на детские игрушки… а что каждая такая игрушка — это жизнь, ему плевать.

Человек замолчал.

Это брат деда? А если так, кем он мне приходится? Двоюродным дедом? Или это как-то иначе называется.

— И ты, и мой брат привыкли к тому, что Васенька слабый. Васеньке не досталось силы… Васеньку надо оберегать, потому что он бедный и несчастный.

— Дядя, хватит, — жёстко произнёс Алексей. — Я понял.

— Нет. Ты его любишь. И мой брат любит. И это нормально, любить своих близких. И не нормально — пользоваться любовью, как должным. А он вами пользуется. Деньги? Пожалуйста. Род ужимается, но изыскивает средства на его игрушки. Какие-то травки, кости, что там ещё? И мы носимся, выискивая чего-то там, снова и снова рискуя… а Васька только кривится, недовольный. Но берет. Потом уходит в свою лабораторию, запирается и всё. Это пора прекратить.

— Я…

— Ты видел, что он малых в эту лабораторию таскать начал? И Тимошку, и Танечку. Она ж вообще кроха! Что он с ними там делает?

— Дар у них слабый…

— У всех дар сперва слабый. Или ты сильно могучим был? Нет. Пошёл. Добыл тень. Растил. Воспитывал. Рос с ней. Оба росли. Это путь. Старый, известный, долгий. Но Васеньке он не подходит. Васеньке надо сразу и всё… он ведь не остановится. Такие, Алёша, не останавливаются сами. Не потому что злые, а потому что уверены, что всё-то знают лучше других.

Вздох.

— Я говорил с отцом. Твоими словами говорил.

— И?

— Он запретил вмешиваться. Сказал, что Васька знает, что делает. Он умник. Учёный. Вон, и в столице его знают. А мы…

— Тёмные и убогие? — хмыкнул тот, другой. Всё-таки двоюродный дед? Или троюродный уже? — Ну да…

— Отец сказал, что Васька отмечен, — признался Алексей.

— Кем?

Тишина.

И Тьма тоже замирает. И эта тишина тянется, чтобы лопнуть со звоном.

— Быть того не может, — выдохнул дед. — Это же… чтоб… но как? Ладно. Не важно. Твою же ж… а не лжёт? Хотя… Васька, может, и себе на уме, но с таким шутить не станет. Тогда понятно, почему братец так переменился… если сама благословила. Чтоб… ну да… и что теперь? Нет, с ней спорить нельзя, но… Ваську не примут. Люди не примут. Он же к ним, как к дерьму.

— Он уезжает. В Петербург перебирается. Он и сейчас поехал не только выступать, но и место смотреть. В теории там и лаборатория будет, а отец при ней мастерские организовать планирует. Сказал, что пришло время Громовым заявить о себе. Будут какие-то артефакты производить, для охотников… вроде как давно пора. Васька создаст лекала, мастера по ним отработают, а с нас — сырьё. Чтоб уже не на сторону, а в свои мастерские.

— А почему в Петербурге? Тут было бы и ближе, и вообще… артефакты туда бы и отвозили.

— Не знаю. Вроде как в столице и деньги, и связи, и возможности. И Васька будет Громовых там представлять. А мы вот останемся.

На этот раз пауза длилась как-то совсем уж бесконечно.

— А и ладно, племянничек, — произнёс голос, успокаивая. — Может, так оно и вправду лучше будет. Он там, в науках, а мы тут по-стариночке. И он поймёт, что большое дело — это не склянками на столе командовать. И братец увидит, что благословение благословением, но человек из Васьки получился дерьмоватый. Ладно, подождём — увидим.

Только не дождутся.

Время уходит.

Время замерло там, в колбе, но трещина расширялась.

— И я слово дал отцу, что не буду мешаться или вредить. А тут это вот… — колбу опять тряхнуло. — Поэтому, сам понимаешь, надо эту штуку куда-то убрать, но так, чтоб она осталась целой и без царапин.

Колба сменила руки.

— Знаешь, а пожалуй, есть у меня идея. Там и тихо, и чужих нет, и защита отличная…

[1] Порядок обычный для помещиков средней руки и выше. В богатых домах часто собиралась своего рода свита из более бедных родственников. Отправляли детей, в надежде, что те не будут голодать, а то и образование получат вместе с хозяйскими. Приезжали вдовы, если после смерти мужа не оставалось пенсии или иного содержания. Оставались бездетные или незамужние сестры. Приживалки занимали нишу между прислугой и хозяевами. Заодно создавали своего рода круг общения. Род — это не только и не просто имя с фамилией, это и обязательства. Но справедливости ради, далеко не все о них помнили, и хватало случаев, что жестокого обращения, что откровенного воровства у сирот.

Глава 24

Глава 24

В петербургском университете организовалась студенческая дворянская беспартийная организация, имеющая целью объединить студентов, потомственных дворян в одно целое для защиты своих сословных и экономических интересов.

Петербуржский листок

На что похожа смерть?

Тик-так.

Нет, часов я не слышал, не через Тьму. Они поселились в голове. И тикали, тикали, не затыкаясь, отсчитывая последние минуты чужой жизни.

Тик-так.

Шаги.

— И всё-таки не нравится мне эта штука, — голос ворчливый, недовольный. — Может, ну её? Поругаемся с Аристархом? Так не в первый раз.

Ну её.

В бездну даже. И тень, чужая, огромная, присутствие которой заставляет Тьму замереть, вздыхает, соглашаясь с хозяином. Зато сквозь трещину проникает аромат кромешного мира. Он такой родной, успокаивающий, даёт силы ослабевшей хмари. Почему-то сейчас я не хочу видеть в ней свою Тьму. Нет, я знаю и знал, и понимаю всё. Но видеть — не хочу. А ещё, пробираясь внутрь, та, иная сила ускоряет процесс восстановления. Её притягивает к стенкам, заменяя этой силой частицы хмари. И тонкие ниточки, удерживающие тень, рвутся.

Но мы ещё на этой стороне.

В подвале? Там, где алтарь рода? Потому и ощущение, что сила кромешного мира, но не только она. Смесь? Взвесь? Точка соединения?

— И знаешь, — голос раздаётся вовне. — Всё-таки… ну его. В бездну Ваську с его экспериментами. Не хочу я это у нас оставлять. Если что, скажу, что сам решил. Или почуял неладное. Верно?

— Р-ра, — выдох чужой тени мешает ощутить момент, когда мир вокруг меняется.

И всё-таки Громовы это умеют — выбираться на ту сторону.

Раз и…