Барин (СИ) - Уленгов Юрий

— Ладно, — сказал я. — Ерофеич!

Староста появился из-за телеги. Бледный, всклокоченный, с поджигой в руках. Кажется, это был первый раз, когда я его видел с оружием. Глазища — большие, круглые, красные из-за полопавшихся сосудов…

— Здесь я, барин!

— Значит, слушай сюда. Пока меня нет, командование переходит к Григорию. Делай, что он скажет. Мертвяки подойдут ближе — уходите в дом, все до единого. Не геройствуйте. Баб с детьми — в подвалы. Окна забить, двери подпереть. Фундамент каменный, стены толстые — авось выстоит. До утра продержитесь, а там, глядишь, расползутся твари, глядишь, и придумаете чего…

— Барин, — Ерофеич заморгал. — Барин, куда ж вы… Вы прощаетесь, что ли?

— Не каркай, Ерофеич. Но, ежели чего — лихом не поминайте.

— Батюшка! — Ерофеич всплеснул руками, едва не уронив поджигу. — Батюшка, Ляксандр Ляксеич, куда ж вы, родимый? Пожрут же вас! Мертвяков-то, как грязи! Куда ж вы в самое пекло-то? Ай, барин, ай, беда-то какая…

— Ерофеич, — оборвал старосту я. — Угомонись. Надо так. Будет всё хорошо — вернусь. А нет — так вольную вам всем дарую, живите, как сможете… Если выберетсь. Всё. Делай, что я сказал.

Ерофеич открыл было рот, хотел сказать ещё что-то — но в кои-то веки решил промолчать. Только перекрестил меня, размашисто, широко, потом Михаила, Гордея, его сыновей, Бажена — каждого по отдельности, торопливо, шевеля губами. После повернулся и побежал к Григорию. А мы заторопились к кибитке.

Фургон торговца стоял у старой коновязи в десяти шагах от барского дома. Окованный железом, ощетинившийся шипами по бортам, с крепким дубовым каркасом и узкими бойницами — Гордей не первый год катался по дорогам, где мертвяки нападали на обозы, и подготовился соответственно.

Лошади нервничали — прядали ушами, переминались, рвались с привязи, — но стояли. Гордей подошёл к коренным, потрепал переднюю по морде, что-то шепнул ей на ухо, та фыркнула и притихла.

Мужики полезли в фургон. Внутри оказалось неожиданно просторно, несмотря на пространство, забитое сундуками и мешками. Я с уважением посмотрел на стены. Пожалуй, даже если лошадей сожрут, не приведи Господь, внутри, запершись, как следует, и отсидеться можно. Стены толстенные, в две доски шитые. Теперь понятно, зачем целая четвёрка фургон таскает… Ну, тем лучше.

Забравшись внутрь, один из гордеевских сыновей достал откуда-то из-под лавки холщовую суму.

— Пули, порох, пыжи, — хмуро проговорил он. — Последний запас. Заряжайте, кому надо.

Михаил с Баженом тут же принялись копаться с оружием. Я машинально проверил собственный боезапас. За спиной — штуцер, в кобурах на бёдрах — Лепажи, в ждилетном кармане — верный, не раз спасавший терцероль. В карманах сюртука ещё была горсть патронов — только вот будет ли время перезарядиться? Ну и верная, ни разу не подводившая сабля, и пульсирующий теплом камень, который я снова повесил на шею под рубахой. Не бог весть что, но больше надеяться было не на что.

Я высунулся из дверей. Перед нами была баррикада. За ней — улица, забитая мертвяками. Дальше — поле, подсвеченное кострами. А за полем — лес. И в лесу, на опушке — водитель. Верста. Меньше даже. На полном скаку — три минуты…

Вот только слишком много «если» приходится на эту версту. Если проскочим. Если лошади не обезумеют. Если фургон не перевернётся. Если Гордея по дороге не стащит с козел шустрый мертвяк… Да только других вариантов не было. А значит — придётся рискнуть.

В последний момент я подхватил опустевшую суму и бросился к почти опустевшей телеге Кузьмы. Схватил подходящий горшок, сунул его в суму и надел ту на менар ранца. Вот теперь готов. Теперь можно трогаться.

Вскочив на подножку фургона, я посмотрел на баррикаду. Десяток мужиков с фузеями и поджигами смотрели на нас с непониманием, но в то же время и с надеждой. Кажется, за последнее время я добился серьёзного доверия у деревенских. Они верили мне и ждали, что барин как-то всё устроит. Никому даже в голову не пришлось обвинить меня в бегстве.

— Слушай мою команду! — крикнул я. — Телегу — в сторону! Потом — залп! Как только проедем — баррикаду на место!

В ответ послышалось несколько вскриков, мол, поняли, барин. Григорий, замерший со своим штуцером у баррикады, кивнул. Я залез внутрь и захлопнул дверь.

— Товсь! — гаркнул в бойницу.

Гордей подобрал вожжи. Лошади напряглись, почуяв руку хозяина — заплясали, захрапели, натянули постромки.

— Готовы? — спросил я.

Гордей стукнул по крыше — готов, мол. Рядом сурово закивали мужики.

Ну, поехали!

— Залп! — заорал я.

Грянуло. Жидко, нестройно — но мертвяков перед баррикадой посшибало, и на несколько секунд улица расчистилась.

— Баррикаду!

Мужики навалились на телегу, сдвинули, открывая проход, Гордей хлестнул вожжами, гаркнул что-то неразборчивое, и четвёрка рванула.

Лошади пошли с места в галоп. И не потому, что Гордей их так выучил — они просто понесли, обезумев от мертвяцкого духа, от огня, от воплей и запаха смерти, которым провоняло всё Малое Днище.

Гордей на козлах свистел и выкрикивал, погоняя коней, не сдерживая их, давая волю, но направляя в нужную сторону. Меня качнуло и приложило о стенку фургона. Ну, теперь или пан, или пропал.

Кибитка загрохотала по улице, подпрыгивая на колдобинах. Железные ободья колёс стучали по утоптанной земле. Мертвяк, не успевший убраться с дороги, ударился о борт и отлетел в сторону, как тряпичная кукла, второй попал под колёса — хрустнуло, кибитку тряхнуло, — и мы пронеслись дальше. Мимо горящей Аниськиной избы, мимо колодца, мимо растоптанного огорода…

Мертвяки шарахались от несущейся четвёрки, за которой горомыхал, болтаясь из стороны в сторону, окованный железом и ощетинившийся шипами фургон. Кого не успевали сбить кони, того доставали борта. Глухие удары, хруст, скрежет — кибитку мотало из стороны в сторону, я вцепился в лавку и держался как мог.

— Пролом! — крикнул снаружи Гордей. — Держитесь там!

Я глянул в бойницу и увидел обрушенную секцию частокола у самых ворот. Поперёк дороги валялись брёвна, брели мертвяки — не объехать. Гордей залихватски свистнул, в воздухе пропел кнут, и лошади, которые, казалось, и так неслись на исходе сил, резко ускорились. Фургон подпрыгнул, опасно накренился, а в следующую секунду оказался за частоколом.

Затрещали под колёсами остатки заструги, о стены то и дело слышались глухие удары — с таким звуком врезались в фургон мертвецы. Одного из них насадило на шипы, тварь зарычала и сунула рожу в бойницу. Михаил вскинул ружьё, нажал на спуск — и рожа исчезла, а мы принялись кашлять от затянувшего фургон дыма, пытаясь услышать хоть что-то сквозь звон в ушах.

Фургон опасно накренился, когда Гордей повернул лошадей, чтоб не угодить в ров, качнулся — и снова выпрямился. Поле! Прорвались!

Но радоваться было рано. Едва мы выскочили в поле, проскочив чистую площадку, оставленную между рвом и бруствером для проезда, как скорость резко упала. Мертвяки здесь покрывали землю едва ли ковром, колёса вязли в телах, а лошади спотыкались, перейдя с галопа на тяжёлую, натужную рысь. Кибитку трясло на каждом шагу, будто по булыжной мостовой ехали, только булыжники были мягкие и шевелились.

— Пошли, родимые! — орал Гордей, нахлёстывая. — Пошли, пошли, выносите!

Лошади тянули. Медленно, из последних сил, но тянули. Вот только помимо упокоенных мертвяков здесь были и другие…

Гордей вскрикнул, когда первый мертвяк бросился на лошадей, я высунулся из бойницы и выстрелил из штуцера, тут же вернувшись назад для перезарядки. Мертвяк упал с простреленной головой, но на его место тут же кинулся другой.

Грохнула двустволка Михаила — раз, другой, и охотник освободил место, надкусывая патрон и работая шомполом.

— Пошли, пошли! — надрывался на козлах Гордей. Я боялся даже представить, каково сейчас ему — в отличие от нас, сидящему на открытом облучке и настёгивающем коней. С правой стороны грохнула фузея одного из его сыновей, его место тут же занял брат.