Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Чем дальше, тем сложнее было удерживать полог, закрывающий меня от мертвяков. Голова гудела, а по телу разливалась слабость. Плюнув, я отбросил полог и дальше пошёл как есть. Чему быть — того не миновать, а если я заявлюсь к водителю обессиленный и беспомощный, пользы мне от того полога не будет.

Я упрямо шёл вперёд, и вскоре моё упорство было вознаграждено. Через десяток-другой шагов деревья расступились, и я оказался на большой поляне. Вгляделся в большое тёмное пятно, маячившее посередине, и усмехнулся.

Ну, здравствуй, уродец!

В просвет над деревьями, будто подыгрывая мне, заглянула луна, освещая молочно-белым светом открывшуюся картину, и я сумел рассмотреть её во всех подробностях.

Посреди поляны между двух старых разлапистых елей стояла телега. Обычная крестьянская телега с почерневшими от времени и сырости бортами, с лопнувшим ободом и просевшей осью. Но, кажется, того, кто в ней восседал, такие мелочи интересовали мало — если он вообще о ней знал.

Водитель на заводике был большой, омерзительной тварью, но, по сравнению с тем, что растеклось по телеге, он был новорождённым щеночком против матёрой борзой.

Определённо, мертвяк был того же вида, что и убитый из фальконета у варницы. Вот только он был много, много больше… Раздутое, оплывшее тело походило на большую жабу, сидящую на задних лапах.

Вот только не видал я у жаб головы, занимающей едва ли не треть объёма от всего тела. Большая, вытянутая назад, прикрытая хитином, наползающим на затылок и почти закрывающим спереди глаза. Маленькие ручки, торчащие из складок жира, ноги, явно не способные нести вес этого тела…

По всему было видно, что телега — единственный способ передвижения, доступный твари. Вот только у меня был один вопрос… А где те скакуны, что её сюда доставили?

Ответ не заставил себя ждать. Слева затрещали кусты, и на меня бросилось что-то большое и тёмное.

Времени на реакцию практически не оставалось. Я наотмашь ударил Даром, так, что из носа брызнула кровь, а когда ошеломлённая тварь замедлилась, тут же рухнул на колено, срывая с плеча штуцер.

В свете луны было отлично видно, что это тот же тип твари, с которой я сражался на болотах — здоровенный, покрытый хитином и костяной бронёй. Стрелять ему в голову было бессмысленно, потому я сделал единственное, что мне оставалось в этой ситуации: тщательно прицелившись, я выстрелил ему в колено.

Тварь взвыла и со всего маху рухнула на землю, так, что, кажется, с веток даже иглы посыпались. Я же в этот момент уже кувыркался в другую сторону, отбросив ставший бесполезным штуцер и выхватывая из кобуры Лепаж. А сзади на меня надвигалось ещё одно чудовище.

Я потянулся к камню, зачерпнул из него силы и хлестнул по новой твари Даром, как кнутом. Тот зарычал и дёрнулся, сразу потеряв в скорости, однако уже через секунду пришёл в себя и прыгнул.

Огромное тело сбило меня с ног, от удара в голове помутилось, и успел лишь сжаться в комок, чтобы не попасть под удар огромных когтистых лап. Тварь нависла надо мной, зловонное дыхание ударило в нос, и я, извернувшись, выпростал из-под туши руку с Лепажом. Ствол пистолета ткнулся монстру под челюсть — в единственное не покрытой костью место на голове — и я спустил курок.

Тяжёлая пуля пробила мягкие ткани, переломала кости в пасти твари и вошла в мозг. Тварь дёрнулась и обмякла. Я успел выкатиться из-под многокилограммовой туши в последний момент, вскочил и бешено заозирался, пытаясь определить источник новой угрозы.

Чудовищный рывок за ногу заставил меня потерять равновесие, я нелепо взмахнул руками, выронив пистолет, и упал. Удар о землю выбил из меня дух, и в ту же секунду меня дёрнули снова.

Извернувшись, я поднял голову — и уставился прямо в горящие глаза чудища — того, которого я обездвижил выстрелом в ногу. Точнее, думал, что обездвижил. Потому что тварь доползла до меня и без одной конечности, раздирая когтями дёрн и оставляя за собой тёмные борозды.

Меня потащило вперёд, по земле, корням и хвое, туда, где распахнула чудовищный зев отвратительная пасть. Странно, но в этот момент я не чувствовал страха. Наоборот — мною овладело удивительное спокойствие и ясность сознания. Кое-как повернувшись, я выхватил из кобуры второй Лепаж, и меньше чем с полусажени всадил пулю прямо в распахнутую пасть.

Грохнуло — и хватка разжалась. Тварь ткнулась мордой в землю и замерла. Готово.

Несмотря на близость водителя, несколько секунд я просто лежал, глядя в начинающее сереть небо. На то, чтобы встать, не было ни сил, ни воли.

Не было вообще ничего — только пульсирующая боль в голове и солёный привкус крови во рту. Кажется, всё время схватки я неосознанно подпитывался силой камня, и сейчас тот требовал должок назад. Очень вовремя…

Застонав и собрав все силы, я поднялся. Водитель, понявший, что остался без защиты, беспокойно заворочался в телеге, заставляя её скрипеть. Я прищурился и поглядел на тварь сквозь призму Дара.

Поглядел — и аж задохнулся от переполняющей водителя силы. В небо били десятки и сотни зелёных лучей, и многие из них сейчас дрожали. Прислушавшись, я почувствовал зов — и понял, что заканчивать с тварью нужно было прямо сейчас. Потому что именно в этот момент он звал сюда подкрепление. Нет, дружок, об этом мы не договаривались!

Сжав камень, я ударил — прямо по нитями, сминая и обрывая их невидимым кулаком. Ухватился за них, дёрнул — и заорал от боли, упав на колено. Тварь ударила в ответ, и от удара этого у меня потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Однако было в этом нечто, что меня воодушевило и раззадорило ещё больше. Я почувствовал страх водителя. Тварь боялась — и совершенно не могла или не хотела это скрывать.

А когда враг боится — это уже половина победы.

Далеко. Не успеют.

Я стиснул камень обеими руками и ударил снова. По тем сотням зелёных жил, что тянулись от водителя к каждому мертвяку в орде. Представил их — тугие, скользкие, светящиеся — и начал рвать. Горстями, пучками, со злостью. Нити лопались с беззвучным щелчком, каждый такой отзывался в моей голове искрой боли, но я продолжал рушить связь водителя с ордой, и с каждой секундой это получалось всё лучше.

Тварь взвыла. Утробно, протяжно, так, что, казалось, сама земля под ногами завибрировала. Водитель ударил в ответ — и чужая воля обрушилась на меня кузнечным молотом. Я отступил на шаг, покачнулся и выругался. Водитель был сильнее меня, и чтобы одолеть его, нужен был фальконет, заряженный картечью. А лучше — два. Или…

Дурак!

Меня осенило, и я сорвал со спины торбу, надетую на манер ранца, молясь только о том, чтобы за время моих гимнастических упражнений с её содержимым ничего не случилось.

Но нет — то ли горшок оказался крепким, то ли падал я так, что его перекашивало на сторону, только он уцелел. От пропитанной смесью тряпки воняло резко и неприятно, и запах этот, как ни странно, помог очистить голову от чужого воздействия. Достав из кармана кремень и огниво, я присел и трясущимися руками высек огонь. Есть!

Тряпка вспыхнула, я подхватил горшок, и, широко размахнувшись, швырнул его вперёд. Не в водителя — в борт телеги. Так, чтобы горшок, моё последнее оружие и надежда, гарантированно разбился о доски.

Послышался треск, вспыхнуло, и горящее пламя расплескалось по телеге, моментально перекинувшись с дерева на плоть водителя. Зашкворчало, потянуло палёным — и тварь взвыла, превращаясь в живой — точнее, неживой — костёр.

Я зарычал — утробно, по-звериному, и вломился в чужую волю всем, что у меня оставалось. Камень на шее полыхнул зелёным, обжигая грудь сквозь рубаху, и я ударил по твари. Удар мой был такой силы, что ноги стали ватными — и водитель, неспособный более к сопротивлению, сделал единственное, что ему ещё оставалось — он принялся сливать свою боль вовне, транслируя её орде по каждой зелёной ниточке, связывавшей его с мёртвым воинством.

Нити лопались. Я стоял, вцепившись в камень, и рвал последние — десятками, сотнями, и каждый обрыв был как щелчок кнута в сознании. Паутина, опутавшая всю округу, расползалась и исчезала.