Угрюмов усмехнулся — невесело, скривив губы, потом проговорил:
— Это вряд ли. Здесь в Юхнове пока людей Цанавы нету. Иначе Савкин доложил бы. Он очень мне предан, раз вытащил из горящего броневика, жизнь мою спас. Такому бойцу можно доверять. И у меня не он один такой в подчинении. Так что есть надежная команда. А еще есть люди в лесах среди партизан, кому я доверяю больше, чем начальству: проводники, связные, разведчики. Если будет опасность ареста, то мне сообщат загодя. И я отговорюсь срочным выездом к партизанам, а там пережду в лесах, пока перетряхнется обстановка. В тылу врага Цанава до меня не доберется. Липшиц, который подробный отчет для него о нас писал в зашифрованном виде, погиб. Его записи у меня. Так что Цанаве время понадобится, чтобы что-то против нас собрать. И мы не станем ждать, а попробуем переиграть его. У нас есть время. Дней пять, может быть неделя. Этого достаточно, чтобы подготовиться. Я постараюсь за эти дни выздороветь. А пока надеюсь на тебя. Поезжай немедленно в Можайск, забери свои вещи из будущего и перепрячь.
Он протянул Ловцу планшет покойного Липшица и сказал:
— Внутри найдешь приказ с моей подписью, что назначаю тебя своим главным заместителем с правом пользования моим кабинетом в Можайске. Там покажешь Орлову, которого ты знаешь. Он неплохой парень. Должен выдать тебе ключи без лишних вопросов. Пока ты будешь добираться до Можайска, я передам ему устный приказ, напрягу Савкина, чтобы связал меня с Орловым по телефону или по радиосвязи. Когда получишь ключи от моего кабинета, что делать дальше прочитаешь в инструкции, которую я накропал, пока тебя Валя искала. Она тоже здесь, внутри этого планшета. Она короткая. Там всего несколько слов. Но ты поймешь. Там же записка с явками и паролями в Вязьме. Думаю, что ты справишься.
Он протянул руку — здоровую, правую. Ловец пожал ее. Рука у Угрюмова была сухая и горячая — лихорадка еще не прошла до конца, но его воля оказалась сильнее болезни. Прощаясь, он сказал:
— Мы не сдадимся, Коля. Мы победим. Слышишь?
— Слышу, Петр Николаевич.
Тут внезапно подал голос Афганец, который до этого спал.
— Приходит в себя, — сказал Ловец, повернувшись к овчарке.
Он перевел взгляд на Афганца, который разлегся на кровати, положив морду на лапы. Пес был еще слаб. Он спал, но, услышав знакомый голос, поднял голову, зевнул, слегка заскулил, чтобы обратить на себя внимание, и теперь смотрел на Ловца и Угрюмова своими умными, все понимающими глазами.
Ловец присел рядом, погладил его по голове.
— Ты пока останешься здесь, дружище, — сказал он тихо. — С Петром Николаевичем. Он тебя выходит. А мне нужно съездить в Можайск. Срочно. Дела зовут.
Афганец посмотрел ему в лицо. В голове Ловца раздалась слабая мысль:
«Я понимаю, командир. Ты нужен там. Я слышал ваш разговор сквозь сон краем уха. Я присмотрю за майором. И за собой тоже».
— Ты надежный боевой товарищ, Афганец, — сказал Ловец, вставая. — Охраняй Угрюмова.
«Обязательно», — пришла мысль от пса-попаданца.
Ловец встал, направился к двери. А Угрюмов спросил в след:
— А как Клавдия? Что с ней?
— Она в порядке, — сказал Ловец, обернувшись на пороге. — Врачи говорят, что через неделю сможет ходить. Еще через две — вернется в строй. Но я не стану брать ее в следующий рейд. Она слишком много пережила. Пусть отдохнет.
Ловец вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. А в коридоре, словно стражники, сидели на лавке Валя и Скоморохов. Увидев командира, они поднялись.
— Товарищ майор, как там Петр Николаевич? — спросила Валя, опираясь на костыль.
— Гораздо лучше, — ответил Ловец.
Он развернулся, пошел по коридору к женскому отделению и остановился у двери женской палаты, где лежала Клавдия. Он хотел войти, попрощаться, сказать ей что-то важное — то, что не успел сказать раньше. Но у дверей стояла врач — та самая, довольно молодая, с усталым лицом и белой косынкой на голове.
— Извините, — сказала она, преграждая ему путь. — Пациентка спит. Ей нужен покой. После операции она еще очень слаба. Ее нельзя тревожить.
— Я только на минутку, — попросил Ловец. — Мне нужно уехать. Я должен попрощаться.
— Я передам ей, что вы заходили, товарищ Епифанов, — твердо сказала врач. — Завтра она проснется, и вы сможете с ней поговорить. А сейчас будить нельзя. Ей сделали укол. Нужно соблюдать режим.
Ловец помедлил. Он смотрел на дверь, за которой лежала Клавдия, и чувствовал, как в груди у него что-то сжимается. Она была там, за этой дверью. Спасенная. Но он не смел войти.
«Прости, Клава, — подумал он. — Я вернусь. И тогда обязательно поговорим».
Он кивнул врачу и пошел дальше, вниз по лестнице. На выходе из госпиталя ему встретился сержант госбезопасности Савкин, который тоже поинтересовался здоровьем Угрюмова. Обрадовавшись, что начальник уже пришел в себя, он сразу побежал к его палате о чем-то докладывать. А Ловец пошел в казарму, чтобы сдать командование отрядом.
На плацу его догнал Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел уставшим, но держался прямо. Его правая рука и голова были забинтованы. Но лицо уже не было бледным. Оба ранения оказались легкими. Зацепило только вскользь.
— Принимай командование, я еду в Можайск, — сказал ему Ловец. — Угрюмов распорядился.
Смирнов выглядел смущенно, проговорил неожиданно:
— А вы бы не могли, товарищ майор, оставить за главного Панасюка, а меня взять с собой в Можайск?
Ловец посмотрел на него с удивлением и спросил:
— А что тебе там надо?
— Так ведь родня у меня там. Под Можайском. Я думал, что к ним заеду повидаться, — объяснил Смирнов.
Ловец помолчал, раздумывая. Смирнов был кстати. Попаданец понимал, что один вряд ли справится. У него иная специализация. Он — диверсант и снайпер. Но не штабист, не бюрократ и не интриган. Он не знал всех тонкостей здешних аппаратных игр, не знал, как обходить «подводные камни» системы НКВД. А Смирнов знал. Он служил оперативником еще до войны, знал людей, знал правила игры. И он был надежен.
— Хорошо, сдавай дела Панасюку и поехали, — сказал Ловец. — А я пока машину найду.
Вскоре они выехали из Юхнова на том же самом «ГАЗ-ААА», который привез Угрюмова и мертвого Липшица. За рулем сидел знакомый водитель, сержант Рома Карпенко, к которому приклеилось прозвище Кирпич.
— Гони в Можайск, — коротко бросил Ловец.
— Есть, — ответил Кирпич и нажал на газ.
И машина покатила по разбитой дороге, оставляя позади сильно разрушенный город, где только совсем недавно отгремели бои. Когда мимо потянулись поля с подтаявшим снегом и перелески с высокими елками, еще не успевшими окончательно сбросить зимние снежные шапки, ловец смотрел на дорогу и думал.
Назначение на должность заместителя начальника Особого отдела Западного фронта стало для него полной неожиданностью. Он был готов воевать, стрелять в немцев, устраивать диверсии, формировать партизанские отряды в тылу противника, громить вражеские обозы и освобождать военнопленных. Но сидеть в кабинете, заниматься вопросами контрразведки, разбирать бумаги, вести аппаратную борьбу с людьми типа Лаврентия Цанавы — это было совсем не его стихией. Он не знал, как противостоять системе, в которой доносчиков поощряли, а честных людей сажали. Не знал, как бороться с теми, кто сидит в высоких кабинетах и плетет интриги, не заботясь о том, сколько людей погибнет на фронте и в тылу из-за их амбиций.
Он вспомнил свой разговор с Угрюмовым. Майор ГБ говорил о Цанаве как о смертельной угрозе, о том, что тот может уничтожить все, что они начали. И Ловец понимал: если этот Цанава вернется на службу и начнет все подминать под себя и чистить ряды, их отряд, их боевая работа, их планы — все пойдет прахом. А вместе с ними — и надежда на то, что войну можно выиграть с меньшими потерями, что можно спасти тысячи жизней.
Попаданец стиснул зубы. Он знал, что есть один способ остановить Цанаву быстро — радикальный, жестокий, но действенный. Он вспомнил про свои навыки снайпера, умеющего стрелять точно издалека. Если понадобится, он сможет устранить этого Цанаву, как опасного человека, который мешает делу победы.
