Леонардо да Винчи
Поздней ночью я возвращался домой от Фьоры. Как вдруг меня кто-то окликнул. Обернувшись, я увидел троих.
— Серы, вы что-то хоте…
Меня ударили сзади чем-то тяжёлым по спине под лопатку. Удар вышел скользящий, потому что я в тот момент оступился на мокром камне. Оступился и тем спасся, хотя тогда, конечно, ничего этого не сообразил.
Я развернулся, желая дать отпор… всё-таки я был сильным. В мастерской я подкову на спор гнул.
— У меня нет денег, — я подумал, что если воры услышат это, то потеряют ко мне всякий интерес.
Но не тут-то было. Меня взяли за плащ и дёрнули вниз.
Я успел ударить одного в лицо и почувствовал, как под кулаком хрустнуло. Потом мне попали в живот, и я упал на четвереньки.
Меня стали бить ногами. Забивали как какой-то скот…
Я закрыл голову руками и подтянул колени, и в тот момент думал только об одном… о пальцах. Об этих самых пальцах, которыми я утром держал перо и которыми послезавтра должен был заканчивать ангела. Боже, пожалуйста, пусть они останутся целыми.
В этот момент прилетел удар, и, судя по всему, в глаза попала кровь. Моя кровь.
Вдруг, кто-то потянул с меня пояс.
Один произнёс:
— Кошель!
Другой ответил, что кошеля нет…
Потом что-то произошло.
Я не видел, потому что лежал лицом в камень и закрывал голову. Честно, в тот момент я бы ни за что не поверил, что кто-то решит прийти мне на помощь! НО ЭТО ПРОИЗОШЛО!
— Пресвятая дева Мария… спасибо тебе! — взмолился я. И ориентируясь на слух я смог понять, что началась драка.
Как вдруг возникла тишина. И вскоре меня перевернули на спину. Я протёр глаза рукавом и увидел, что надо мной стоит одноглазый человек. Второй глаз закрывала кожаная нашлёпка на ремешке.
Он присел, взял меня за подбородок и повернул голову к свету.
— Живой, — сказал он.
Сказал по-нашему, но так, что я не сразу понял, что это наш язык.
— Кто ты? — спросил я.
Он помог мне сесть, привалив спиной к стене. Где-то рядом стоял ещё один. Он оттаскивал что-то тёмное с середины улицы к стене.
— Меня зовут Глав, — сказал одноглазый.
Я повторил про себя. Гла-ав. Ни на что не похоже имя: ни на наше, ни на немецкое, ни на греческое.
— Странное имя, — сказал я.
— Северное, — ответил он и, кажется, усмехнулся. — Встать можешь?
Я попробовал, и меня знатно шатнуло.
— Могу, — соврал я.
— Хорошо, — сказал одноглазый. — Тогда пойдём, проводим тебя до дома. Кстати, где ты живёшь?
Я ответил и Глав кивнул. После чего повернулся к товарищу.
— Ждан, разберись тут со всем и позаботься, чтобы на нас ничего не указывало.
Леонардо спустя десятилетия вспомнил этот момент. Тогда Глав сказал это на хорошем итальянском. Словно он заучивал это предложение…
Но он так и не узнал, что было, когда он и Глав свернули на другую улицу. Стоило этому произойти, как из тёмного угла показались трое человек, и товарищ Глава передал каждому по несколько серебряных монет.
— Хорошая работа, — сказал Ждан.
Глава 22
Иван с матерью прогостили у меня три дня.
Хотя отпускать Великого князя в Кремль можно было уже наутро. Не верхом, понятно дело. Сотряс у него был, но проехаться в телеге, спокойным шагом, он мог безо всякого вреда.
Однако великокняжеская семья никуда не торопилась.
Мария Борисовна нашла с десяток причин, почему сыну лучше отлежаться у меня. И лекарь под боком, если что случится… и всё в таком духе. Я покивал и не стал спорить. Во-первых, лекарь и вправду под боком. Во-вторых, истинную причину я знал и без объяснений.
Шуйский с Олельковичем, наоборот, прогостили только ночь. Утром Алексей усадил Ксению в возок, ещё раз взял с меня слово насчёт родов и укатил к себе. Литвин же, поблагодарив за хлеб и кров, отбыл в посольский приказ ждать ответа, ради которого проделал путь в тысячу с лишним вёрст.
Ответ, к слову, был уже готов. Но об этом позже.
Первую ночь мне было неуютно. Под одной крышей спали две женщины, с которыми я делил постель, и обе прекрасно знали друг о друге. Я лежал, пялился в потолок и прикидывал, как теперь ходить по собственному дому. К Олене заглянуть… Мария решит, что назло ей. Не заглянуть, Олена решит, что я её бросил, едва в доме появилась княгиня. И так плохо, и эдак нехорошо.
Думал об этом долго, а потом плюнул.
С какой стати я вообще должен греть себе этим голову? Обе знали, на что подписывались. Обеим я отказывал сколько мог, и отказывал честно, глаза в глаза. Не помогло ни там, ни там. Значит, пусть сами между собой разбираются, а мне с утра на стройку.
С этой мыслью я и уснул. И, что характерно, спал как младенец.
Наутро выяснилось, что разбираться они начали без меня. За завтраком Мария Борисовна как бы между делом велела Дуне отнести Олене мёду и печёных яблок со своего стола. Я едва кашей не подавился. А вечером девки доложили, что княгиня заходила к больной сама, просидела при ней с четверть часа, и о чём-то там говорили. После чего обе после этого стали задумчивые и, вроде как, довольные.
Расспрашивать я не рискнул ни ту, ни другую. Есть на свете вещи, в которые мужику лучше не лезть.
Дети, на все эти взрослые сложности плевать хотели. Анфиса за завтраком забралась к Марии Борисовне на колени, как к родной, и потребовала сказку. Аня стучала ложкой по столу, а Юра, смеясь, повторял за ней.
С Ивой вопрос решился просто. Я отправил её погостить к Шуйским. Официально, составить компанию Ксении. Та ходила на четвёртом месяце, а подруга с крепкими руками и весёлым языком беременной бабе никогда не помешает. Неофициально… даже не знаю, как сказать. В наказание что ли? Вот только за что наказывать? За чувства в пятнадцать лет? Так в эти года здесь уже женились. В общем, отправил я её подальше от Ильдара, которого, приставили ухаживать за князем. Подать, принести, помочь дойти до нужника, почитать вслух, посидеть рядом.
О поцелуе, который увидел Иван, я не заговорил ни с сестрой, ни с татарином. Но, судя по тому, как оба молча выслушали распоряжения и как старательно не смотрели мне в глаза, они прекрасно поняли, за что им прилетело. И наказание приняли без единого звука.
К сожалению, когда я приставлял Иву к Ивану, я не подумал, чем это всё может обернуться. Однако, я надеялся, что детство пройдёт и этот момент забудется.
* * *
На второй день, оставив дом на Богдана, я поехал в своё строящееся подворье. В Александрийск.
Название громкое, согласен. Только Македонский тут ни при чём. Когда Алёна была жива, она хотела назвать сына Александром. Сидела вечерами у печи, держала ладонь на животе и говорила: «Будет Сашка. Александр Дмитриевич Строганов». Я отшучивался, мол, рано делишь, вдруг девка родится. Она фыркала и отвечала, что материнское сердце не обманешь.
Не обманулось.
Когда пришло время дать имя новому месту, я перебрал десятка два названий. Второй Строгановкой называть не хотел. А вот Александрийск лёг на сердце сразу. И я уже ощущал это место как что-то родное.
Как дом.
Григорию в письме я название объяснять не стал. Отец поймёт и так. Он один из немногих, кто знает, как Алёна хотела назвать сына.
А остальным знать незачем. Пусть думают, что боярин тщеславен и метит в Македонские. Тщеславие — грех понятный, на Руси его любят и охотно прощают.
Выехали мы засветло, вдесятером, прихватив с собой Доброслава. День пути до Александрийска понадобилось бы для обоза, но налегке можно было добираться за три с небольшим часа, если при этом погонять коня.
Стоило нам подъехать, как послышались перестуки топоров. Пять домов стояли готовые, под тёсовыми крышами, с затянутыми слюдой окошками… про стекло я не забывал, и обязательно им займусь, прекрасно понимая, какие это принесёт мне деньги.
