Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей

К трём часам все уже разбились на кучки. Женщины сидели на веранде, мужчины стояли у мангала, и это разделение произошло само собой, как происходит на любом втором дне свадьбы во всей стране.

Я стоял с парнями. Отец переворачивал шампуры, где-то булькал плов, Виталий стоял с бутылкой пива и рассказывал, как в прошлом году ездил на сплав по Мрас-Су и чуть не утопил катамаран.

— Слушай, — сказал Виталий мне, — а ты чем вообще планируешь заниматься? Ну, в мирной жизни.

— Пока не решил, — ответил я.

— Напомню, что у отца есть знакомые, которые могут…

— Спасибо. Я пока сам.

Виталий пожал плечами, и я уловил у него в голове мысль, что Соне, наверное, будет со мной сложно. Мысль была не злой, и я не стал на неё обижаться.

— Пиво кончилось, — сказал отец, заглянув в ящик у мангала. — Костя, сходи в дом, там в холодильнике ещё есть.

Я пошёл.

Веранда примыкала к кухне и, чтобы попасть к холодильнику, нужно было пройти мимо неё. Женщины сидели за столом, среди них Соня, Марина, Ксюша и ещё две подруги сестры, и говорили они так оживлённо, что меня не заметили. А я, признаться, замедлил шаг.

— Блин, какой Костя стал красивый, — сказала одна из подруг.

— Увы, — тут же сказала Ксюша и показала на Соню. — Твой поезд ушёл. Она успела быстрее, и теперь вряд ли отпустит из своих лап.

— Ой, не демонизируй меня, — сказала Соня. — Прям из лап.

— Да, — произнесла Марина, — тебя никто не демонизирует. Просто вчера, да и сегодня мы все видели, как ты на него смотришь. — Она хищно усмехнулась и добавила. — А ещё весь дом слышал тебя ночью…

Все девушки прыснули.

— Ты бы видела лицо Витали, когда он понял, чьи сладкие стоны слышит, — засмеялась Марина.

— Ой, всё, хватит, — попыталась отвертеться Соня, и по мыслям я видел, что ей жарко, и она ищет, куда перевести тему.

— Ничего не хватит, подруга, — сказала Марина. — Я думаю, всем интересно, что Соколов такого с тобой творит, что ты так кричишь. И…

Я решил, что пора спасать Соню, и вошёл.

Разговоры смолкли так, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Пять женщин смотрели на меня, и у четырёх на лицах было веселье, а у пятой, у Сони, был ужас.

Ксюша посмотрела на меня, и я, ей-богу, буквально затылком ощутил её взгляд.

— Братец, и много ты слышал?

— Всё, — будничным голосом ответил я.

Я открыл холодильник, взял три бутылки пива, закрыл дверцу, подошёл к столу и взял Соню за руку.

— Я спасу тебя от них. Хочешь?

— Да! — не раздумывая ответила Соня и подалась вперёд.

И я специально оступился. Нога, дескать, подвернулась. Слегка завалился на стол, бутылки звякнули, Соня вцепилась в меня, чтобы удержать, и на секунду мы оказались в такой позе, что подруги сестры захохотали ещё громче.

— Ой, прости, я тебя дёрнула, — сказала Соня.

— Всё в порядке, — ответил я. — Нога.

Мы вышли на улицу, и Соня выдохнула.

— Ты меня прям спас. А то совсем засмущали.

— Они тебе просто завидуют, — сказал я.

— Чему?

— Тому, что ты кричишь, а они нет.

Она ударила меня по плечу, но засмеялась.

Мы подошли к мангалу, я передал две бутылки отцу и Виталию, третью оставил себе, и мы с Соней пошли прогуляться.

— Хорошая была свадьба, — сказала Соня.

— Хорошая.

— Ксюша счастливая.

— Счастливая.

— Соколов, ты можешь сказать что-нибудь кроме того, что я сказала?

— Могу. Ты замёрзла, пойдём обратно.

Она снова ударила меня по плечу, и мы пошли обратно.

Празднование продолжалось до вечера. Плов доели, шашлык доели, допили всё, что оставалось, и к семи часам люди начали разъезжаться. Мы с Соней вызвали такси, обнялись с Артёмом и Ксюшей, с родителями, и поехали в город. Соня заснула у меня на плече ещё на выезде из посёлка, и я всю дорогу смотрел в окно и думал о том, что этот день закончился, и что с этого дня мне пора заниматься уходом с Земли.

Просто исчезать я не собирался. Человек, который пропал без вести, оставляет за собой вопросы. Полиция будет искать и доставлять неприятности моим близким. Так было нельзя.

Инсценировать смерть, к слову, я тоже не хотел так, как это делают в кино. Автокатастрофа, пожар в квартире, утонул на рыбалке, замёрз пьяным в сугробе. Всё это выглядело мелко. Я хотел уйти так, чтобы родителям потом было, что рассказать внукам. Чтобы отец мог сказать: «Мой сын погиб, спасая людей».

Значит, нужен был случай. Подходящий, настоящий, такой, где гибель выглядела бы естественно. К тому же люди в этой стране, к сожалению, попадают в беду каждый день.

И сначала мне требовалось тело.

Одно дело, когда человек сгорает в огне и от него остаются одни зубы. Другое, когда есть труп, который можно опознать. Второй вариант закрывал все вопросы, и я решил, что сделаю именно так. Точную копию себя, с каждым шрамом, с каждой отметиной, которую у меня записали в медицинской карточке. С осколочным ранением правого колена, с рубцами на голени, с двумя старыми переломами, которые я получил ещё до войны, и с зубом, который мне ставили в семнадцать.

На это у меня ушло три дня и, врать не буду, работа оказалась сложной.

Начал я с себя. Точнее, с крови.

В квартире, в закрытой комнате, я поставил на пол таз, обычный, пластиковый, купленный в хозяйственном, и в течение первого дня наполнял его. Кровь у меня восстанавливалась быстрее, чем я успевал её терять, и к вечеру в тазу было литров двенадцать. Кровь я держал в стазисе, чтобы не сворачивалась, и с каждой порцией вплетал в неё руны памяти плоти.

Второй день я отдал ритуалу, который назвал про себя «Corpus Gemina» — тело-близнец.

Начертил на полу: кольцо формы, кольцо плотности, кольцо связи и кольцо удержания. В центр вылил всю кровь из таза, но она не растекалась, потому что стазис держал её. Потом я лёг рядом с этим пятном, положил на него ладони и стал напитывать его маной.

Я начал с костей. Заставил кровь загустеть в тех точках, где должны лежать бедренные кости, пока кровь не стала костью. Потом рёбра, одно за другим, двенадцать пар. Череп. Позвоночник. Колени.

К ночи второго дня на полу лежал скелет, покрытый красной плёнкой, и я смотрел на него и понимал, что впереди ещё половина.

Третий день ушёл на плоть.

Мышцы я растил слоями, поверх костей, заставляя кровь уплотняться в волокна, и каждое волокно требовало внимания. Печень, сердце, лёгкие, кишечник, всё, что обнаружит патологоанатом, если станет вскрывать. Я не был врачом, но за годы на Грее я исцелил столько людей, что знал человеческое тело изнутри лучше, чем любой хирург, и строил его так, как помнил. Кожа легла последней. Я вёл ладонью над телом, и кровь под ладонью бледнела, светлела, покрывалась сеткой пор, и на ней проступали шрамы. Голень, колено, тонкая белая полоса на подбородке, которую я получил в четвёртом классе, упав с гаража.

Волосы, ногти, зубы, и один из них, шестой сверху справа, я сделал из керамики, потому что настоящий мне ставили именно такой.

Когда я закончил, на полу лежал я.

Я стоял над ним и, признаться, мне было не по себе. Он лежал с закрытыми глазами, с теми же руками, с тем же лицом, которое я видел в зеркале каждое утро, и я поймал себя на том, что жду, когда он откроет глаза. Разумеется, он их не открыл.

Я накрыл его простынёй и закрыл дверь в комнату.

Но это было не всё.

На следующее утро я пошёл к нотариусу и написал завещание на родителей. Всё, что у меня было: квартира, счета, гараж. Нотариус, посмотрела на мою трость, на дату рождения в паспорте, и спросила, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что после войны привык думать наперёд. Она кивнула и больше вопросов не задавала.

Из нотариальной конторы я поехал в банк.

Ипотеку на квартиру я брал ещё до контракта, и висела она надо мной до сих пор, хотя после всех выплат погасить её я мог давно. Но я не гасил, потому что человек, который в одночасье закрывает ипотеку, вызывает вопросы. Теперь мне было всё равно. Я внёс остаток целиком, и девушка в окошке трижды переспросила сумму, и я трижды повторил. Если у кого-то возникнут вопросы, откуда у инвалида боевых действий такие деньги, задать их мне уже не смогут.