Прекрасная эпоха (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— А что же князь Скобелев? — волнуясь, уточнил Дьюла.

— Он полностью на вашей стороне!

За окном на площади Эржебет ревел круглосуточный митинг под венгерскими знаменами. Будапештцев не смущало, что площадь была названа в честь императрицы Сисси — призраки 1848 года вернулись.

22 мая 1888 года германский посол в Париже вручил президенту Карно ноту с объявлением войны. Не успели в Берлине получить ответ, как взорвался мост на железной дороге, соединяющей Шверин и Росток с Берлином.

Люди заполнили Дворцовую площадь до отказа, даже под аркой Генерального штаба не протолкнуться, в прилегающих улицах — взрослые, дети, старики, в руках иконы, портреты Петра IV, в глазах воодушевление. Приличные господа, дамы с букетиками, рабочие и мастеровые в косоворотках, институтки локоток к локотку в живой цепи, бонны, гимназисты, нянюшки в нелепых кокошниках, кухарки с корзинами, извозчики, разносчики…. Пьяных нет, все сосредоточены, на лицах не видно уныния. Казалось бы, вот-вот должно начаться то, что противно природе человека, против чего восстает инстинкт самосохранения. Но он отключился, иное царило в умах, в сердцах жила вера в победу. Все ждали официального сообщения о начале войны с Германией. В воздухе реяли огромные трехцветные флаги и транспаранты «Победа России и славянству!», «С нами Бог!». Стоило одному из уличных оркестров начать играть, в едином порыве, встав на колени, люди запели народный гимн. И так — не один раз.

И во дворце народу собралось множество — весь цвет Петербурга. Ждали Гирса — он вызвал к себе на Певческий мост германского посла, чтобы вручить ему ноту об объявлении войны.

Николай Карлович мне не нравился, но Регента полностью устраивала исполнительность и умеренная, либерально-западническая позиция министра. К тому же Гирс не стремился играть первую скрипку, а свою прогерманскую ориентацию держал при себе. О многом догадывался, но помалкивал, подвергался постоянно нападкам в прессе, принимал их с достоинством, контактировал с общественными лидерами из думских фракций.

Михаил Николаевич стоял, выпрямив спину, и смотрел поверх голов, я держал за руку Петра Александровича в форме лейб-гвардии саперного батальона (в таком мундире хоронили его отца) и выговаривал графу Игнатьеву, министру внутренних дел. Собравшиеся в зале перешептывались, поглядывая на нас с тревогой.

— Очень прошу не позволить народному чувству вылиться в безобразия погромов в отношении лиц с политически ангажированными фамилиями и их собственности. Они наши подданные и заслуживают такой же защиты. Пресекать на корню, посольство германское охранять. Знаю я наших ухарей — сейчас из Москвы потребуют переименовать Немецкое кладбище, в Петербурге — Немецкую слободу и пойдут магазины грабить.

Гирс появился. Все оживились, посыпались вопросы, но по его утомленно-разочарованному лицу все и так поняли, что встреча с германским послом состоялось. Он мазнул по мне взглядом, в котором читалось осуждение, и доложил Михаилу Николаевичу:

— Нота вручена!

Зал выдохнул.

Началось молебствие о даровании победы.

После его окончания Правитель-Опекун громко объявил:

— С восторженным ликованием встретила наша великая матушка Русь известие об объявлении Нами войны агрессивной Германии, посмевшей нарушить мир в Европе. Убеждён, что с таким же высоко патриотическим чувством мы доведём войну, какой бы тяжелой она ни была, до конца…

Втроем — Михаил Николаевич, Петр Александрович и я — двинулись через открытую дверь на балкон, туда, откуда доносился несмолкаемый ликующий рев, близкий к массовой истерии. Регент шепнул мне по дороге:

— Я с Петром и его матерью отправлюсь немедля в Чудов монастырь помолиться о скорейшем завершении этой страшной войны, а ты — в войска!

Отвечать смысла не было, все ясно. Взгляд приковало море соломенных канотье, дамских шляпок, картузов и стриженых макушек.

Гул моментально стих при нашем появлении на балконе. Его решетку украшал большой двуглавый орел в императорской короне на горностаевой мантии. Перед такими символами, как государственный герб и главные лица империи, толпа обнажила головы и опустилась на колени.

Над Дворцовой площадью вознесся голос Регента:

— Правом, данным мне законами Российскими, я от имени императора и самодержца Петра IV Всея Руси, повелел сообщить германскому правительству, что Российская Империя находится с сего дня в состоянии войны с Германской империей. Да поможет нам Бог…

Буланжисты в Париже

Глава 19

Всеобщий подъем без различия классов и сословий, массовые патриотические шествия по центральным проспектам — с иконами и хоругвями, — молебствия в церквях о даровании победы русскому оружию и потоки призывников к военным присутствиям с почти стопроцентной явкой. Оказалось, что война с немцем крайне популярна в народе — не я один, но и русский мужик сердцем чувствовал угрозу, исходящую от германства. И это радовало. А вот то, что увидел в ближайшие дни, навеяло скрытую тоску, мысль о том, что не слишком ли самонадеянно рвался в бой зимой 86-го?

Мой скорый поезд двигался в сторону Варшавы. В штабном вагоне было накурено и суетно, трещали телеграфные аппараты во время коротких остановок, офицеры со значками Академии на мундирах наносили на карту последние сообщения, Гродеков, назначенный начальником Главного штаба всей Западной группы войск, каждые полчаса делал мне обстоятельный доклад. Шла обычная работа, к которой мы привыкли за последние годы, отработали до автоматизма. И поступали ожидаемые доклады о вопиющем головотяпстве, которого никак не избежать. Сколько не дрючь наш офицерский корпус, сколько не просеивай его сквозь сито компетентности, все равно вылезет русский «авось». Итогом будут напрасные потери, ибо война мстит за любую упущенную мелочь, за каждую задержку — за мотание войск бесцельными маршами, остановку на разъезде состава с боеприпасами, вовремя недоставленное сено, застрявшую в грязи полевую кухню.

Милютин взял на себя неблагодарную задачу выпихнуть из столицы гвардейский корпус. Честь ему и хвала! На память то и дело приходил эпизод на очередных маневрах в Красном Селе, когда я, добиваясь слаженности и инициативы полков, начал постоянно менять задачу генералам и полковникам.

— Каждый год вот уже пятнадцать лет наступаю с северной стороны на Большие Рюмки*, — сердился начинавший службу не позднее венгерского похода командир измайловцев, — а теперь какой-то молокосос велит мне делать чёрт знает что!

* Большие Рюмки — реальное название села, как и фраза одного генерала на гвардейских маневрах примерно в 1900 году

Дедуля не пережил ближайшей аттестации, но сколько еще осталось в армии таких «мухоморов»? Как Милютин справится? Очень беспокоило встречное движение поездов — из Риги и Ревеля потянулся поток беженцев, русское население заволновалось из-за непонятного поведения немцев в прибалтийских губерниях, эшелоны тормозили штурмующие их гражданские, обвешанные баулами, шляпными коробками и клетками с канарейками.

— Это что такое⁈

Я высунул голову в приоткрытое вагонное окно, чтобы лучше рассмотреть открывшееся мне эпичное полотно. Какая жалость, что Верещагин не со мной — картина, достойная его кисти. На огромном пространстве колосящихся полей и поднявшихся в рост лугов двигалась настоящая орда — солдаты и бабы с ребятишками вперемежку. Мобилизованные! Но с семьями — жены тащили мужьям ружья, пацанва — снаряжение. И вся эта разномастная толпа двигалась, отдыхала, перекусывала, дымила самосадом, пиликала на гармошке, ругалась, плакала, сквернословила… При полном отсутствии офицеров!