На каждой станции народ все прибывал и прибывал, пока не заполнил все пространство своей унылой, почти неразличимой под тусклым светом светильников массой. Надо мной склонилась полная дама в серо-голубом пальто с пушистым воротником из какой-то искусственной гадости, которая постоянно лезла мне в лицо.
За окном проносились заснеженные поля, замёрзшие реки, мутно темнеющие деревенские дома, когда электричка въезжала на мост, стук колёс становился громче, резче, потом вновь становился глухим и привычным. Иногда открывалась панорама полуспящего городка с одинаковыми рядами девятиэтажек, где уже робко загорались окна — люди собирались на работу, пассажиры загружались в автобусы и троллейбусы.
А я, бездумно наблюдая за мелькающим за окном пейзажем, думал, кто же мог сообщить Игорю о том, где скрывается Марина? Но ведь, по сути, ничего не произошло. Игорь уехал восвояси, без Марины. Даже вмешательство прокурора не помогло. Тогда зачем мы вообще прятали Марину?
— Мужчина, уступите место женщине, — чей-то нахальный женский голос отвлёк меня.
Я поднял взгляд на даму, которая теперь сменила ту с воротником, который лез мне в лицо. Худая женщина в длинной каракулевой шубке и шапочке из такого же меха, держала под мышкой сумочку мышиного цвета, кривила губы, вглядываясь мне в лицо.
— А женщина беременная? — поинтересовался я. — Нет? А зачем тогда я буду уступать место?
— Потому что вы — мужчина, а сидите, а женщина стоит.
— Мадам, у нас равноправие, — нагло ответил я. — В Конституции, принятой в прошлом году, так и написано. Статья 35. «Женщина и мужчина имеют в СССР равные права». Так что я имею право сидеть в вагоне электричке.
В толпе стоящих вокруг меня пассажиров пробежал смешок. И я отвернулся, прикрыв глаза. Я с удовольствием уступаю место женщинам, старикам, детям, если меня просят, а не требуют. Почему-то злит, когда кто-тот начинает заявлять мне, что имеет что-то большее, потому что у него другой пол, возраст, чем у меня.
Дама, конечно, не успокоилась и начала жужжать о некультурных мужчинах, у которых ни стыда, ни совести.
Но сквозь гул голосов, мутный звук радио, я сумел распознать голос диктора, который объявил мою следующую остановку. И я встал, старательно продвигаясь сквозь плотную толпу. И тут заметил, что вместе со мной протискивается паренёк, худенький, в тонкой курточке. И тут рука пацана вдруг нырнула в карман дремлющего на краю скамейки гражданина в тёмном пальто. Но парень вытащить добычу не успел, я схватил его за руку и потащил за собой. Когда, наконец, протиснулся в прокуренный, провонявший мочой тамбур, увидел, кого я поймал. Паренька лет двенадцати, который старательно вырывался, но я держал его очень крепко, и мы так и вывалились на перрон парой.
Под ярким светом фонарей перрона я разглядел лицо мальчишки.
— Так-так, Даня Ефимов, — протянул я. — В электричках промышляешь. Покажи, что уже украл?
Он поднял взгляд на меня, и лицо его вытянулось, глаза раскрылись широко, а потом сузились, чтобы захныкать, скривился рот, захлюпал носом.
— Олег Николаевич, отпустите, я больше не буду. Случайно получилось.
— Случайно, говоришь?
Я залез свободной рукой в его карман, вытащил несколько кошельков, пошарил в другом — там лежало несколько пар часов: женские, с овальными и квадратными циферблатами, и мужские с массивными круглыми.
— Эй, мужик, отпусти мальца.
Напротив нас остановились пацаны постарше. Впереди всех стоял парень лет двадцати-двадцати двух. В кожаной зимней куртке с меховым воротником. Сзади него стояло ещё двое, один повыше, другой чуть ниже. И сверлили меня злыми взглядами.
— Это, значит, мужики, малолетний пацан для вас кошельки и часы ворует? Я правильно понимаю?
— Как-то нехорошо, дядя, ты сказал, — сказал нагло главарь, чуть пришепётывая. Словно у него не было передних зубов. — Ворует. Экспроприирует. Берет у богатых, отдаёт бедным, — он хрипло хохотнул.
Я сунул обратно часы в карман пацана, и вытащил из своего свисток. Свист и парней как ветром сдуло. Подождал, когда подойдёт милиционер в серой шинели, перепоясанный портупеей с кобурой, думаю, что пустой.
— Сержант Тарасов! — он поднёс руку в перчатке к виску, и тут же отдёрнул.
— Воришку поймал, товарищ сержант. Хочу передать вещи, которые он своровал.
— А мы сейчас его оформим, — грозно отчеканил мент.
— Не надо. Я его в школу отвезу. Он из моей школы. Я — Туманов Олег Николаевич.
Расстегнув полушубок, вытащил темно-красную книжицу и протянул сержанту.
— Да я вас, знаю, товарищ Туманов, — ухмыльнулся сержант. — О вас тут уже легенды слагают.
Я спрятал паспорт. И подождал, пока мент обыскивал Даньку. Парень стоял рядом, понурившись и даже не пытался бежать. Сержант вытащил из его карманов все кошельки, часы и даже золотую цепочку с кулоном, украшенным большим синим камнем — явно дешёвая бижутерия.
— Сержант, скорее всего пацан работает на какую-то банду. Он ворует, а они сбывают. Он малолетка, ему ничего не будет.
— Да, мы об этом подозревали, но поймать не могли. Их тут мальков много на крупную рыбу работает. Спасибо, товарищ Туманов, за содействие. Зайдёте к нам, опишите все.
Когда он ушёл, я потащил Даньку на остановку.
— Почему ты не в школе? — спросил, когда мы пристроились в длинный хвост, который извивался на площади к «трешке».
— Так это… Ратмира Витольдовна умерла. Нас отпустили до обеда.
— Да хватит врать-то. Отпустили только старшеклассников. Ты же вообще на занятия не ходишь. В общем так, Даня, в среду приведёшь родителей. Будем тебя на педсовете обсуждать. Ты что думаешь, если ты — малолетка, тебе колония не грозит?
— А кого я приведу? — хмуро пробурчал он. — Мать у меня все время пьяная, отца не знаю. Только бабка.
— Ну так бабушку и приведёшь.
Он тяжело вздохнул, помолчал. Подкатил грязно-оранжевый сочленённый «Икарус»-гармошка и народ стал загружаться в него. Когда подошла наша очередь, я втолкнул парня, проходя мимо пластикового корпуса кассы, бросил два пятака, открутил пару билетов.
Ехали стоя и молча в холодном салоне, пропахшем каким-то удивительно тошнотворным запахом отработанного дизельного топлива, на поворотах мерзко скрежетал поворотный круг. А я, бездумно глядя в покрытые толстым слоем инея окна, думал, что Макаренко из меня не получится. Перевоспитывать преступников не умею. Ведь пацан уже законченный вор. Что с ним делать? Через пару лет, когда возраст придёт, отправиться в колонию, где его точно сломают. И так всю жизнь. С одной ходки до другой.
Добравшись до школы, я отпустил Даньку, предупредив, чтобы шёл на занятия. Он поплёлся по коридору, не отрывая взгляда от пола. Остановился около раздевалки, сняв курточку, повесил на вешалку, оставшись в школьном пиджачке, который явно ему уже был мал, и брюках.
И тут же возле меня возникла Таисия Геннадьевна:
— Вот, Олег Николаевич. — протянула мне траурную повязку.
— Мне Арсений Валерьянович разрешил не приходить на прощание, — сообщил я, уже собираясь отчалить домой.
— Директор в министерство уехал. Так что, вы — Олег Николаевич, здесь за главного. Надевайте повязку и идёмте в актовый зал.
Пришлось подчиниться, я снял полушубок, отдав техничке. И завуч помогла мне закрепить красно-черную ткань на рукаве пиджака, аккуратно завязала завязки и потащила в зал.
За каким чёртом директора понесло в министерство, — мучила мысль. Из-за меня? Или из-за взрыва гранаты, которую бросил какой-то отморозок в класс, когда я вёл урок?
Переступив порог зала, я вновь ощутил прилив тошноты от вида выставленного на постаменте гроба, почти в таком же виде, как я тогда увидел в своём кошмаре.
— До десяти — прощание родственников, близких, потом наша школа, — сообщила Таисия.
Да уж, мне только не хватало встретиться с родственниками. И я подумал, что из-за пацана, которого доставил в школу, не успел добраться до дома, принять душ, переодеться. Но как я объясню завучу, что приехал не из дома, а с ночного свидания?
