Выход из тени (СИ) - Старый Денис

А вот непосредственно немецкая наемная пехота, костяк этой массы, выглядела чуть более презентабельно. В их рядах мелькали тусклые блики кольчуг, некоторые несли на плечах тяжелые арбалеты, но всё же чаще они шли плотным строем, ощетинившись копьями.

Стоя на высоком холме, я словно нависал над всем этим апокалиптическим действом. И отсюда мне было отчетливо видно, как эта рычащая, надвигающаяся на нас махина уже начала давать трещины. Внутри клина отчетливо выделялись вкрапления сотен дисциплинированных немецких пехотинцев, которые, выдвинув вперед длинные копья, шли размеренным, мерным шагом. Но они уже изрядно отставали от хаотично бегущей впереди них пестрой, плохо организованной толпы вынужденных прибалтийских союзников. Строй ломался сам по себе, еще не дойдя до наших позиций.

Мы стояли молча, словно каменная стена. Впереди, в самом низу, прямо на пути этого железного потока был выставлен мощный заслон. Именно ему суждено было стойко встретить эту неистовую навалу. И они стояли организованно, плечом к плечу, укрывшись за большими червлеными щитами. Но все мы — и я, и царь, и воеводы — прекрасно понимали горькую правду: во многом это были смертники.

Смоленский полк покроет себя сегодня неувядаемой славой, встав насмерть на пути тевтонской конницы.

Но в этом героическом эпосе был и глубоко скрытый, сугубо прагматичный, холодный расчет. Максимально ослаблялась могучая и своенравная Смоленская земля. Ослаблялась настолько, чтобы в ближайшем, да и в отдаленном будущем она не имела физической возможности показать зубы нашей новой власти. Чтобы любые, пускай пока и робкие, попытки централизации власти не встречали там вооруженного отпора.

Впрочем, централизация эта уже шла полным ходом, неотвратимо. Об этом красноречиво свидетельствовал хотя бы тот факт, что строптивого смоленского князя Святослава уже нет в его вотчине. И он уже, по сути, не смоленский. Скрепя сердце и скрежеща зубами от бессильной ярости, Святослав всё-таки был вынужден подчиниться воле Владимира Юрьевича и отправиться почетным наместником в далекую Волжскую Булгарию. Подальше от родных корней.

Но он был не глуп и попытался оставить в Смоленске своих верных людей — бояр, тысяцких, некоторых опытных ратных командиров, которые, по свежим донесениям моей агентуры, завербованной из простых трактирщиков и держателей харчевен, воду мутили изрядно. Они шептались по углам, готовили смуту и мечтали вернуть старые вольные времена.

Что ж. Вот они, все эти недовольные, стоят сейчас в первых рядах Смоленского полка. И пусть теперь умирают за славу нового русского царя. Пусть искупают свой местечковый сепаратизм кровью на копьях крестоносцев. Ибо так куется Империя.

Удар тяжело вооруженной рыцарской конницы был страшен.

Тевтонская «свинья» вонзилась в ряды Смоленского полка с чудовищным, тошнотворным хрустом ломающихся копий, треском раскалывающихся щитов и отчаянными криками гибнущих людей. Земля содрогнулась от топота тысяч кованых копыт. На мгновение показалось, что время замерло, как в кино… А затем стальная лавина просто смяла первые ряды русичей. Бронированные кони, укрытые попонами и стальными налобниками, топтали пехоту, рыцари, привстав на стременах, методично и страшно рубили длинными мечами направо и налево.

Смоляне дрались отчаянно. Они цеплялись баграми за всадников, стягивая их в окровавленную грязь, рубили топорами ноги лошадям, гибли десятками, но не бежали. Однако масса и инерция тевтонского клина были неостановимы. Железный кулак Запада с хлюпаньем пробивал человеческую плоть, неумолимо продвигаясь вперед.

Спустя полчаса кровавой мясорубки центр нашего построения рухнул. Смоленский полк, выполнив свою страшную, жертвенную задачу, перестал существовать как организованная сила. Остатки выживших, бросая изломанное оружие, брызнули в стороны.

С холма мне было видно, как над рядами крестоносцев взметнулись знамена с черными крестами. До меня донеслись победные, торжествующие крики: «Gott mit uns!». Магистры и комтуры, окрыленные прорывом центра, пришпорили уставших коней, предвкушая, как сейчас ворвутся в ставку русского царя и покончат с языческой, ну или недохристианской империей одним ударом.

Клин рыцарей, потеряв стройность после прорыва пехоты, превратился в ревущую, жаждущую крови стальную толпу, которая хлынула в образовавшуюся брешь.

Они еще не знали, что сами шагнули в разинутую пасть преисподней.

За линией уничтоженного Смоленского полка не было беззащитного лагеря. Там, за пологим земляным валом, заботливо замаскированным хвойным лапником, их ждали.

Владимир Юрьевич, не сводя ледяного взгляда с приближающейся лавины крестоносцев, медленно поднял вверх свою железную руку. Замер на секунду, давая врагу подойти на расстояние убойного выстрела. А затем резко, рубящим движением, опустил ее вниз.

— Бей, — тихо произнес царь. Но этот приказ уже дублировали зычные глотки десятников.

Лапник с вала был сдернут в одно мгновение. Взору опешивших крестоносцев предстали черные, бездонные жерла сорока отлитых бронзовых и чугунных пушек. И в ту же секунду мир раскололся пополам.

Громовой, оглушительный рев разорвал барабанные перепонки. Над линией земляных укреплений выросла густая стена сизого порохового дыма, сквозь которую рванули длинные языки пламени. Земля под ногами качнулась.

Это были не ядра. Пушкари, по моему строжайшему приказу, зарядили орудия картечью — холщовыми мешочками, туго набитыми рубленым железом, свинцовыми пулями, гвоздями и каменной крошкой. Сорок гигантских дробовиков выплюнули смерть прямо в плотную массу атакующей рыцарской элиты.

Эффект был просто апокалиптическим.

На дистанции в полсотни шагов картечь игнорировала любые кольчуги, любые пластинчатые панцири и щиты. Свинцово-железный шторм буквально стер первые ряды крестоносцев. Боевых коней разрывало на куски, отбрасывая их изуродованные туши назад, на идущих следом. Людей сносило с седел, разрывая пополам, превращая гордость западного рыцарства в кровавое, пульсирующее месиво. Истошный визг искалеченных лошадей и вопли разорванных заживо людей заглушили лязг металла. Атака захлебнулась в собственной крови в долю секунды.

И пока выжившие, оглушенные грохотом неведомого, дьявольского оружия, пытались остановить обезумевших от ужаса коней, ловушка захлопнулась окончательно.

С правого фланга, из-за холмов, с протяжным боевым кличем ударила тяжелая русская кавалерия. Рязанские и владимирские дружины под предводительством исполинского Евпатия Коловрата, чья палица взлетала и опускалась с ритмичностью парового молота, врезались в оголенный бок тевтонской «свиньи».

Закованные в новейшую сталь, на свежих конях, они прошлись по смешавшимся рядам противника, как раскаленный нож по маслу. С левого фланга зеркальным маневром ударили новгородцы. Вражеская пехота, оказавшаяся зажатой между двух огней и лишенная прикрытия конницы, в панике бросила копья и побежала, попадая под копыта своих же мечущихся рыцарей.

В это же время далеко в тылу врага разворачивалась своя трагикомедия. Легкая конница половцев и торков, которая всё утро изматывала крестоносцев, совершила глубокий обходной маневр. Обойдя место побоища по широкой дуге, они с гиканьем и свистом ворвались в оставленный без серьезной охраны рыцарский лагерь.

Степные сабли заблестели среди телег с провиантом. Началась безжалостная и веселая резня обозников, оруженосцев, да и о священниках не забывали. Радостный грабеж, на кураже. Лишив крестоносцев тыла, степняки похоронили их последние надежды на организованное отступление.

Но финальный аккорд этой симфонии смерти прозвучал из леса.

Когда Великий магистр Тевтонского ордена, окруженный свитой телохранителей, осознал масштабы катастрофы и попытался развернуть свое знамя, чтобы трубить отход, из густой хвойной тени вырвался Засадный полк. Две тысячи отборных всадников, элита гвардии под командованием воевод Вадима и Мирона, ударили прямо в сердце крестоносной ставки.