Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Но — это был первый год. Лёгкий. Если можно назвать лёгким — бессонные ночи, мёрзлые поля, сломанные сеялки и Михалыча с его воровством.

Второй год — будет тяжелее. Потому что теперь — на виду. Потому что Хрящев — не простит. Потому что область — потребует. Потому что Нина — ждёт. Потому что через год — Афганистан, и сын Кузьмича Андрей — где-то на Дальнем Востоке, девятнадцать лет, и я знаю, что будет, и не могу сказать, и это — сжигает изнутри.

Потому что — впереди ещё восемь книг. Восемь лет. Восемь сезонов. До девяносто первого — когда всё рухнет. И когда «Рассвет» — если я сделаю всё правильно — останется стоять.

Я перевернулся на бок. Посмотрел на Валентину — спящую, спокойную, с распущенными светло-русыми волосами на подушке. На занавеску — за которой спал Мишка, мой мальчик, четырнадцать лет, с паяльником и мечтой. На дверь — за которой спала Катя, моя девочка, девять лет, с зайцем и газетной вырезкой в портфеле.

Мои. Не чужие — мои. За год — стали моими. Как стали моими — Кузьмич с его усами, Крюков с его очками, Антонина с её коровами, Семёныч с его Чеховым, Лёха с его честными глазами, Зуев с его рукопожатием, и даже — Нина. Со своим блокнотом.

Тысяча двести человек. Триста дворов. Моя деревня. Мой «Рассвет».

Закрыл глаза.

За окном — октябрьская ночь. Тихая. Звёздная. Холодная — первые заморозки на почве. Земля — готовилась к зиме. Озимые — спали под снегом, который ляжет через месяц. Всё — спало.

А я — не спал. Потому что знал: завтра — новый день. Новые проблемы. Новые решения. Новые люди, которые посмотрят на меня и скажут: «Ну что, председатель?»

И я отвечу: «Работаем.»

Всегда — «работаем».

Конец первого тома.

Павел Дорохов вернётся.

Год урожая 2

Глава 1

Кабинет первого секретаря райкома пахнет знакомо – полированное дерево, папиросный дым и чуть‑чуть – чуть‑чуть! – страхом. Не моим. Общим. Этот кабинет так устроен: высокий потолок, портрет Леонида Ильича в полстены, стол буквой «Т», за которым ты всегда – в позиции просителя. Психологический дизайн, как сказали бы в моей прошлой жизни. Продуманная архитектура подавления. Только вместо open space и стеклянных переговорок – дубовые панели и графин с водой, которую никто никогда не пьёт.

Пётр Андреевич Сухоруков сидел за столом и смотрел на меня поверх очков. Этот жест он практиковал каждый раз, когда собирался сообщить что‑то неприятное. Я его уже изучил за год – как хорошую книгу с предсказуемым сюжетом: если поверх очков – жди подвоха, если очки снял и протирает – значит, думает. Если убрал в карман – решение принято. Сейчас – поверх. Значит, будет подвох.

– Павел Васильевич, – начал он тем голосом, которым партийные работники объявляют о «добровольных» субботниках. – Поздравляю. Область оценила ваши результаты.

Когда тебя поздравляют в райкоме – держись за кошелёк. Проверено.

– Спасибо, Пётр Андреевич. – Я изобразил сдержанную радость. Именно сдержанную – чрезмерная радость в кабинете первого секретаря выглядит подозрительно, как трезвый тракторист в понедельник утром.

Сухоруков выдвинул ящик стола, достал папку. Тонкая, казённая, с типографским грифом «Курский обком КПСС» в углу. Раскрыл. Повернул ко мне. И вот тут я понял, зачем он меня вызвал не в четверг – плановый день приёма председателей – а в среду, отдельно, без свидетелей.

На листе красовалась таблица. Три столбца: «показатель», «план 1979», «встречный план 1980». Зерно – плюс двадцать процентов. Молоко – плюс пятнадцать. Мясо – плюс десять.

Встречный план.

Для тех, кто не имел удовольствия жить в советской экономике, объясняю. Встречный план – это когда ты, передовик, «добровольно» берёшь повышенные обязательства сверх обычного плана. Добровольно – в кавычках размером с Красную площадь. Потому что отказ означает: раз не хочешь быть передовиком – ладно, не будешь. Со всеми вытекающими: ни фондов, ни дополнительных поставок, ни статей в газете, ни защиты от проверок. Обратно в серую массу. В корпоративном мире это называется «up or out» – расти или уходи. Только здесь «уходи» означает не увольнение, а медленное удушение дефицитом.

– Область, – продолжил Сухоруков, – «рекомендует». – Он выделил слово «рекомендует» интонационно, и мы оба поняли, что это не рекомендация, а приказ в бархатной перчатке.

Я смотрел на цифры. В прошлой жизни я бы сказал, что это классическая ловушка перевыполнения: сделал сто двенадцать процентов – молодец, теперь сто двенадцать станет твоей новой базой, и чтобы снова быть «молодцом», нужно сделать сто двадцать пять. Эффект храповика. Система, которая наказывает за успех – гениальное изобретение плановой экономики, от которого волосы встают дыбом у любого бизнес‑аналитика.

– Пётр Андреевич, – сказал я спокойно. – Можно посмотреть поближе?

Он кивнул. Я взял папку, достал блокнот – мой вечный спутник, уже третий за год, карандаш за ухом – и начал считать. Сухоруков терпеливо ждал. Он привык, что я считаю. Другие председатели в его кабинете или сразу брали под козырёк, или начинали жаловаться на объективные трудности. Я – считал. Это его одновременно раздражало и восхищало.

Зерно. В семьдесят девятом мы сдали план на сто двенадцать процентов – при засухе, на бригадном подряде, на семи тракторах из семи и одном чуде по имени Кузьмич. Новый план – это, по сути, наши сто двенадцать плюс двадцать процентов сверху. Считай – нужно вырастить столько, сколько мы вырастили в лучший год, помноженное на один и два. При том что засухи может не быть, а может и быть. Погоду здесь не заказывают, хотя я из будущего и точно знаю, что восьмидесятый – обычный год. Без катастроф. Это – козырь, который я не могу показать, но могу использовать.

Молоко. Плюс пятнадцать – это значит, что коровам нашим нужно раздоиться так, будто они прочитали методичку Минсельхоза и прониклись. В реальности это значит: корма, корма и ещё раз корма. Плюс ветеринария. Плюс условия содержания – а наш коровник помнит ещё, кажется, первую пятилетку.

Мясо. Плюс десять – самый реальный показатель. Свиноферма Семёныча работает стабильно, откорм можно интенсифицировать. Но нужен дополнительный комбикорм. Который, как водится, дефицит.

Я закрыл блокнот.

– Цифры серьёзные, – сказал я. Нейтрально. Без паники, без восторга.

Сухоруков кивнул.

– Серьёзные, – согласился он. – Но, Павел Васильевич, и результат у тебя серьёзный. – Он перешёл на «ты» – значит, разговор из официального стал доверительным. – Сто двенадцать процентов при засухе. Статья в «Заре». Колесников из обкома – положительный отчёт. На тебя смотрят. А когда на тебя смотрят – ожидания растут.

Вот. Ключевая фраза. «Ожидания растут». В моей прошлой жизни это говорил гендиректор «ЮгАгро» после каждого успешного квартала. Мол, ребята, рынок нас оценил, теперь нельзя откатываться. Рынок, область, акционеры, обком – одна и та же логика: кто высунулся – тот попал. Быть лучшим – дорого. Я это знал ещё в октябре, когда мы получили знамя. Говорил себе: готовься. Вот оно – пришло.

– Пётр Андреевич, мне нужно время. Просчитать, прикинуть. Один день.

Сухоруков поднял бровь.

– Один день? Обычно председатели просят неделю.

– Мне хватит ночи. – Я позволил себе улыбку. – Ночь, агроном и карандаш.

Он почти улыбнулся в ответ. Почти – потому что первые секретари не улыбаются на рабочем месте, это подрывает авторитет. Но уголки губ дрогнули.

– До завтра, – сказал он. – Жду к двум.

Я встал, пожал руку, вышел. В приёмной – стандартная секретарша с перманентом, стандартный графин, стандартный стул для ожидающих. Никого. Значит, Сухоруков действительно выделил мне отдельный слот. Оценил. Или – готовил.