Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

На улице октябрь дышал сыростью. Деревья у райкома стояли голые, злые – ветер выдрал последние листья ещё неделю назад. Толик ждал у машины – наш УАЗик, латаный‑перелатаный, но на ходу. Увидел меня, кивнул. Завёл.

– Домой, Толик. В правление.

Кивок. Поехали. Толик за весь год сказал, может, слов тридцать. Идеальный водитель. Никакой утечки информации, никаких сплетен. Не потому что преданный – просто характер такой. Есть люди, которых природа создала молчаливыми, как танк.

Я сидел на заднем сиденье и думал. Двадцать процентов по зерну. Если раскидать – это примерно четыре тысячи центнеров сверх нынешнего плана. Четыре тысячи центнеров. Откуда их взять? Варианта два: либо поднять урожайность, либо расширить площадь. Лучше – оба. Урожайность – подряд на все бригады (пока только Кузьмич, остальные на обычной системе). Площадь – залежи. Четыреста гектаров, которые «Рассвет» забросил десять лет назад. Заросли, но чернозём – живой.

Считай, Дорохов. Считай.

Крюков пришёл в кабинет в семь вечера, как я попросил. Точнее – в шесть пятьдесят три, потому что Крюков всегда приходил раньше. Год назад он приходил раньше из тревожности – боялся опоздать и получить нагоняй. Теперь – из азарта. Человек изменился. Очки те же, привычка снимать‑протирать – та же, но за стёклами – другие глаза. Не затравленного агронома, который двадцать лет выполнял дурацкие указания, а профессионала, который пережил засуху и победил. Две посевные – это как два боевых крещения. После второго ты уже ветеран.

– Палваслич, – сказал он с порога, увидев мою физиономию. – Что‑то случилось?

Я усмехнулся. Он меня тоже научился читать. Год бок о бок – неудивительно.

– Садись, Иван Фёдорович. Случилось. – Я положил папку на стол, развернул. – Встречный план на восьмидесятый.

Крюков надел очки. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на цифры. Снял очки снова.

– Ёлки‑палки, – сказал он тихо.

– Ёлки‑палки, – согласился я. – Двадцать процентов по зерну. Пятнадцать по молоку. Десять по мясу.

Крюков сел. Не на стул для посетителей – на «свой» стул, у приставного стола, где мы обычно работали вместе. Этот стул за год стал негласно его. Как и место за столом в столовой, как и правый угол в кабинете, где стоял его портфель с бумагами. Люди обживают пространство незаметно – и это верный признак, что они чувствуют себя на своём месте.

– Давайте считать, – сказал он. И это было лучшее, что можно было сказать. Не «невозможно», не «куда нам», не «опять эти сверху». Давайте считать. Профессионал.

Я открыл блокнот. Крюков – свою тетрадь, толстую, в клетку, исписанную мелким почерком: данные по полям, агрохимия, севооборот. Эта тетрадь – его библия. Он с ней спал, кажется. Шучу, конечно. Но то, что он не расставался с ней ни в поле, ни на совещаниях – факт.

Начали.

Зерно. Текущая ситуация: посевная площадь – тысяча шестьсот гектаров, средняя урожайность в семьдесят девятом – двадцать два центнера с гектара по колхозу, двадцать восемь у Кузьмича на подряде. Сдали зерна – план плюс двенадцать процентов.

– Если подряд на все бригады, – начал Крюков, – средняя может вырасти до двадцати пяти – двадцати шести.

– Согласен. Но этого мало. Двадцать шесть центнеров с тысячи шестисот – это сорок одна тысяча шестьсот. А нужно – минимум сорок шесть. Разница – четыре с половиной тысячи центнеров. Откуда?

– Залежи, – сказал Крюков без паузы.

Вот за что я ценил этого человека. Он думал о тех четырёхстах гектарах ещё до того, как я спросил. Может быть – с весны. Может быть – с лета, когда мы объезжали поля и он каждый раз косился на запущенные участки за оврагом, как ребёнок на витрину с игрушками.

– Четыреста гектаров залежей, – он раскрыл тетрадь на нужной странице. – Я осенью пробы брал. Вот, смотрите. Гумус – четыре и два десятых процента. Фосфор – средний. Калий – выше среднего. Чернозём живой, Палваслич. Десять лет отдыхал – для него это как санаторий.

Я посмотрел на его данные. В моей прошлой жизни это был бы Excel‑файл с графиками и цветовой индикацией. Здесь – столбцы цифр, написанные от руки, аккуратным мелким почерком агронома, который за двадцать лет не допустил ни одной помарки в полевом журнале. Инструмент другой – суть та же.

– Если эти поля поднять, – продолжил Крюков, и глаза у него за очками разгорелись, – через два года они будут давать тридцать. В первый – пятнадцать‑восемнадцать, земля не сразу раскачивается. Но уже в первый год – это дополнительные шесть‑семь тысяч центнеров.

Шесть‑семь тысяч. Плюс двадцать шесть с основных площадей – итого под пятьдесят. С запасом. Даже при поправке на неизбежные потери – а они будут: залежи есть залежи, техника может подвести, погода – это всё‑таки Курская область, не Краснодар.

– Чтобы залежи поднять, – сказал я, – нужны тракторы. Минимум два дополнительных. Горючее. Семена. Удобрения. И люди – на четыреста гектаров нужна как минимум одна полноценная бригада.

Крюков кивнул.

– Тракторы – к Зуеву? – спросил он.

К Зуеву. К нашему полковнику, с которым у нас работает бартер: мы им – продукты, они нам – рембазу и шефскую помощь. За год этот механизм стал привычным, как утренняя планёрка. Василий Степанович мотается к Сидоренко на военную рембазу как к себе домой. Но два дополнительных трактора – это не ремонт, это техника. У Зуева на складах могут быть списанные, но…

– Тракторы – к Зуеву, – согласился я. – Горючее – через Попова. Семена – Тараканов в облснабе. Удобрения – тоже Тараканов.

Я записывал в блокнот. Не план – пока черновик плана. Набросок. В моей прошлой жизни это назвали бы «дорожной картой» или «первичным скоупом проекта». Здесь – просто столбец задач, написанный карандашом в блокноте за семьдесят копеек.

– Теперь молоко, – сказал я. – Пятнадцать процентов.

Крюков задумался. Молоко – не его прямая зона, но агроном в колхозе – фигура универсальная, он в курсе всего.

– Антонина нужна, – сказал он. – Без неё не посчитаем.

– Антонину завтра. Сегодня – прикинем рамку. Что нам нужно для плюс пятнадцати по молоку?

Мы начали считать. Стадо – сто восемьдесят голов дойных. Средний надой – два с половиной тысячи литров на голову в год. Мало. По советским меркам – нормально, по моим меркам из двадцать четвёртого – слёзы, в «ЮгАгро» с таких цифр бы уволили зоотехника на третий день. Но тут – семьдесят восьмой год, Курская область, старый коровник, корма – не то, что нужно.

Плюс пятнадцать – это надой в две тысячи восемьсот семьдесят пять. Реально? Реально – если: (а) улучшить кормовую базу – силос, концентраты, минеральные добавки; (б) модернизировать коровник – вентиляция, поилки, стойла; (в) племенная работа – бычков из хороших линий, выбраковка слабых коров.

В идеале – новый коровник. Современный. По проекту, который я держал в голове с весны – подсмотренный, если честно, на ютубе, в ролике про молочную ферму в Вологодской области. Фермер‑миллионер рассказывал, как построил коровник на двести голов за три месяца. Правда, у него были кредиты и «Джон Дир», а у меня – бартер и Василий Степанович. Но принцип тот же: правильная планировка экономит корма на двадцать процентов и повышает надои на тридцать.

– Палваслич, – Крюков посмотрел на меня. – Это – на грани. Но если погода нормальная – возможно.

– Погода будет нормальная, – сказал я.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он не спросил «откуда знаешь». За год научился: если Дорохов говорит «будет» – значит, будет. Не потому что верит в мои пророческие способности – потому что привык: я не бросаю слов на ветер. Каждый раз, когда я говорил «сделаем» – мы делали. Это создаёт кредит доверия, который ценнее любого документа.

А я знал. Знал из той жизни, из Wikipedia, из школьного учебника географии, из агрофорумов, из ста прочитанных статей – 1980‑й год в Центрально‑Чернозёмной зоне: нормальный. Без засухи, без наводнений, без майских заморозков. Обычный рабочий год. Мой козырь, который я никогда не смогу предъявить – но могу разыграть.