Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Через четырнадцать минут Сазонов вышел на связь. Голос запыхавшийся, но ровный.

— Марьино взято. Противник отошёл. В подвалах шестеро пленных, остальные бежали на юг. Закрепляемся.

— Потери?

Пауза. Сазонов считал.

— Тридцать один убитый. Сорок четыре раненых. Из штурмовой группы.

Каждый третий. За четырнадцать минут. Лебедев закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Копайте. Вторая группа — готовность через пятнадцать минут. Канонерки обработают взгорок в пять десять. После огня — вперёд, без паузы.

— Понял. Люди готовы.

В пять десять канонерки перенесли огонь на взгорок. Пять минут беглого — короче, чем по Марьино, но взгорок был пустым, и задача была не уничтожить оборону, а поднять пыль и дым, чтобы моряки подобрались незамеченными. Сто человек пошли через Марьино, мимо подвалов, мимо свежих воронок, и дальше — по полю, вверх, к трём домам на взгорке. Сопротивления не было. Немцы сюда не дошли — не успели.

Моряки заняли взгорок в пять двадцать два. Лебедев принял доклад и впервые за сутки выдохнул.

— Копайте, — сказал он. — До рассвета два часа. Копайте так, будто от этого зависит жизнь. Потому что зависит.

Моряки копали. И в Марьино, и на взгорке. Врезались в землю так, как на корабле драят палубу — систематично, без суеты, метр за метром. Раненые, которые могли держать лопату, тоже копали, потому что на корабле раненый, который может работать, работает. К рассвету на месте деревни была траншея в полный рост, четыре пулемётных гнезда, два блиндажа в один накат — брёвна нашлись, от разбитого сарая. На взгорке — окопы полного профиля и два пулемётных гнезда, из которых простреливалось поле на юг.

Лебедев стоял у карты и измерял. Коридор. От позиций второго батальона до Ладоги — через Марьино — через взгорок. Четыре с половиной километра. Было четыре до вчерашнего боя. Стало два с половиной, когда немцы взяли Марьино. Теперь — четыре с половиной. Больше, чем было.

И дорога теперь шла не в полутора километрах от немецких позиций, а в двух с лишним. Два километра — это уже не зона пулемётного огня. Это дальность, на которой трассеры рассеиваются и пулемётчик стреляет вслепую, по звуку, по памяти. Потери грузовиков упадут. Не до нуля — до нуля на этой войне ничего не падает. Но упадут.

Утром немцы обстреляли Марьино. Полчаса, 105-миллиметровые. Траншея выдержала. Один блиндаж обвалился — один накат, мало, — но люди успели выскочить. Потом пришла пехота, рота, без танков, без бронетранспортёров. Проба. Моряки встретили её огнём из траншеи, пулемёты работали по пристрелянным рубежам, которые за ночь обозначили колышками — десять бойцов Лебедева научили, как это делается. Немцы залегли, поднялись, снова залегли. Потом отошли.

По взгорку немцы не стреляли. Может, не знали, что он занят. Может, не хватало снарядов на два участка одновременно. Лебедеву было всё равно — главное, что взгорок стоял.

Лебедев приехал в Марьино к полудню. Прошёл по траншее. Моряки сидели на дне, привалившись к стенкам. Лица в земле, бушлаты в глине, руки ободраны. Они уже не выглядели моряками. Они выглядели пехотой — той, настоящей, которая живёт в земле и из земли воюет.

Сазонов стоял у пулемётного гнезда, смотрел на юг, на поле, по которому его люди бежали ночью.

— Потери за утро? — спросил Лебедев.

— Девять убитых, семнадцать раненых. От обстрела в основном. При отражении атаки — двое.

— Взгорок?

— Ни одного. Тихо. Окопались, пулемёты установили. Обзор оттуда — на три километра на юг. Если немцы пойдут — увидим заранее.

— Пулемётчики целы?

— Целы. Ваши люди показали, как менять позицию после каждых двух-трёх лент. Немцы бьют по вспышкам, но вспышки уже в другом месте.

— Учатся быстро.

— На корабле учишься быстро или тонешь, — сказал Сазонов. — Здесь то же самое. Только вместо воды — земля.

Лебедев кивнул. Постоял рядом, посмотрел на поле. Четыреста метров пустоты, на которых лежали тела — те, которых не успели вынести. Свои и чужие, вперемешку, и дождь, начавшийся с утра, мочил их одинаково.

— Ночью заберём, — сказал Сазонов, перехватив его взгляд.

— Ночью, — согласился Лебедев. — Ночью здесь будут ещё грузовики. С мукой. По дороге за вашей спиной. Теперь дорога дальше от немцев, чем вчера. Два километра вместо полутора. Это ваша работа — ваша и тех, кто на взгорке. Пока вы стоите — грузовики идут. Пока грузовики идут — город ест. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Сазонов. И по тому, как он это сказал, Лебедев понял: понимает.

Первый ночной рейс после расширения коридора вышел из Ленинграда тринадцатого сентября, в десять вечера.

Пётр Алексеевич Комаров водил грузовик шестой год. До войны возил кирпич на стройки, потом мебель, потом, в июле, когда началось, стал возить раненых. Теперь возил муку. Шесть тонн в кузове, мешки по пятьдесят килограммов, уложенные в четыре ряда.

— Фары не включать. Ориентир — белые тряпки на столбах, через каждые сто метров. Дистанция до впереди идущего — пятьдесят метров. Скорость — не больше двадцати. Опасный участок — от километрового столба «четыре» до столба «два». Два километра, простреливаются с юга, но сегодня дорога дальше от немцев. Немцы вешают осветительные ракеты, если увидят — по газам. Если попали в машину — не останавливаться, тянуть до конца участка. Вопросы?

Вопросов не было. Какие вопросы, когда всё и так понятно: два километра в темноте, с мукой в кузове, и если повезёт — доедешь.

Колонна шла в темноте. Пять грузовиков, один за другим, дистанция пятьдесят метров. Пётр Алексеевич шёл третьим. Перед ним — красные точки габаритных огней второго грузовика, еле различимые, замазанные грязью до крошечных щёлок. За ним — четвёртый, пятый. Дорога разбитая, в воронках, грузовик трясло так, что мешки в кузове ёрзали и один уже сполз к борту.

Километровый столб «четыре». Начало опасного участка. Пётр Алексеевич вцепился в руль, нагнулся к лобовому стеклу. Темнота. Тряска. Запах бензина и мокрой земли. Справа, где-то в темноте — немцы. Их не видно, не слышно, но они там, в окопах, у пулемётов, и смотрят в темноту, и ждут.

Осветительная ракета взлетела через минуту. Белая, мертвенная, она повисла в воздухе на парашюте и залила всё вокруг светом, от которого хотелось зажмуриться. Дорога стала видна как днём — воронки, колеи, белые тряпки на столбах, грузовик впереди, грузовик сзади. Всё открыто, всё голое, как на ладони.

Пулемёт ударил с юга. Трассеры пошли над дорогой — красные, тонкие, как нитки, протянутые от горизонта. Первая очередь легла левее, по обочине, взбив фонтанчики земли. Вторая — ближе, но не по дороге, а между дорогой и обочиной. Дальше, чем вчера, — Пётр Алексеевич этого не знал, но знал комендант, который утром сказал: «Дорогу отодвинули, теперь полегче будет».

Полегче. Третья очередь ушла за грузовик, в поле. Пулемётчик бил на звук, по памяти — дистанция была на пределе, и трассеры рассеивались, и огонь был не прицельным, а заградительным.

— По газам! — крикнул сам себе Пётр Алексеевич, хотя кричать было некому, он ехал один. Нога вдавила педаль, грузовик взревел, прыгнул вперёд, мешки в кузове заколотились друг о друга.

Второй грузовик, тот, что шёл перед ним, рванул тоже. Очередь ударила по нему — Пётр Алексеевич видел, как трассеры вошли в кузов, прошили мешки, и мука посыпалась из пробоин, белая, как снег, видная даже в мертвенном свете ракеты. Грузовик не остановился. Шофёр гнал, раненый или нет, гнал, потому что инструктаж был ясен: не останавливаться.

Ракета погасла. Темнота вернулась. Вторая ракета не взлетела — то ли кончились, то ли наблюдатель потерял колонну. Пулемёт бил ещё, длинными, но трассеры уходили левее, в пустоту, и Пётр Алексеевич понял: не видят. Стреляют наугад.

Километровый столб «два». Конец опасного участка. Пулемёт замолк. Пётр Алексеевич сбросил газ, и руки его на руле тряслись так, что он не мог их разжать — пальцы свело, как у того машиниста, который вёл эшелон через Тосно. Разные люди, одинаковые пальцы.