Старуха, та самая, что упала рядом с Верой, сидела теперь на досках, привалившись к бревну, и тихо стонала, держась за колено. Ногу ей, скорее всего, не сломало — вывихнуло или сильно подвернуло, — но для колонны разницы почти не было: сама она дальше не пойдёт.
Положение было дрянным, к тому же колонна начала гудеть. Сначала тихо, потом громче. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, спорили.
— Надо уходить, — говорил один. — Пока не поздно.
— Куда уходить? Впереди яма!
— Назад можно. По гати обратно, а там в лес.
— В лесу немцы сразу найдут, дурак!
— А тут что? Сидеть и ждать?
Группа начала делиться. Даша видела это. Часть людей сбилась ближе к хвосту колонны. Они были настроены решительно: бросить раненых, бросить рожающую, и идти вперёд, по воде, по грязи, куда угодно — лишь бы двигаться.
Другие жались к Даше. В основном бабы с детьми и те старики, которые ещё сохраняли какое-то подобие рассудка. Они молчали, но смотрели на Дашу.
Ганна отпустила Веру и села рядом на корточки.
— Народ бунтует, — сказала она тихо, кивнув в сторону хвоста колонны. — Ещё минут десять, и уйдут…
— Мы же её не бросим, — прошептала Даша. — Я не брошу! Да как вообще о таком можно думать⁈
— Я знаю, — Ганна кивнула. — Я тоже не брошу. Но что делать-то?
Даша не ответила сразу. Смотрела на Веру, на старуху с вывернутой ногой, на людей, стоявших на гати, и понимала: колонна дальше целиком не пойдёт.
С Верой идти нельзя. Но и оставить её здесь одну она не может.
Если держать всех здесь, через час они начнут расходиться сами. Кто-то уйдёт вперёд, кто-то назад, кто-то просто сядет в грязь и больше не встанет.
Значит, колонну придётся делить.
От этой мысли у Даши похолодели руки. Делить людей — это то, что обычно делал Стас. Кому идти. Кому ждать…
— Чук! — позвала она.
Мальчишка вернулся к краю гати мокрый почти по грудь, тяжело дыша.
— Ну?
— Что по обходу? Пройдёт колонна?
— Пройдёт, — Чук вытер лицо ладонью. — Мель есть, сто метров по пояс, дно твёрдое. Я промерил. Но медленно. Детей на руках, стариков держать с двух сторон.
— Сколько до хутора, если бегом?
Чук прищурился.
— Часа полтора туда. Может, меньше, если одному.
Даша прикусила губу. Послать Петю было бы проще: он рядом, слушается, уже держит хвост колонны. Но Петя без Чука в этих болотах мог потеряться сам и с концами. Отправить Чука значило оставить Ганну одну с колонной и обходом. Но не отправить — значит не предупредить своих о проблеме.
— Бежишь к Стасу, — сказала она. — Скажешь дословно: Вера рожает. Гать лопнула. Колонна встала. Я делю людей. Ганна уводит ходячих дальше, я остаюсь с Верой и теми, кто не может идти. Нужна помощь. Повтори.
Чук побледнел.
— Вера рожает. Гать лопнула. Колонна встала. Ты делишь людей. Ганна ведёт ходячих. Ты остаёшься. Нужна помощь.
— Беги.
Он рванул по гати назад, прыгая через жерди. До хутора было больше часа бегом — меньше, если Чук действительно пройдёт один быстрее колонны, и не собьётся.
Даша посмотрела ему вслед и только теперь по-настоящему поняла, что отправила второго проводника. Если Ганна ошибётся на обходе — виновата будет она. Если Чук не дойдёт — виновата будет она…
Вера снова закричала.
Даша опустилась рядом с ней на колени.
— Дыши, — сказала она. — Теперь уж дыши…
* * *
Я водил стволом по двору, высматривая новую цель. Но её не было. Весь двор был завален мёртвыми фрицами, и воняло, если честно, так себе. Пахло гарью, кровью и порохом.
За ту минуту, пока я проверял мёртвые тела, ещё дважды послышались звуки. Один раз кашлянул карабин Архипа — старик снял того, кто ещё пытался отползти к канаве. Второй раз вскрикнул фриц у грузовика: Митяй успел добраться до него раньше, чем я успел рявкнуть приказ.
Но открытием для нас был обер-фельдфебель. Он лежал за колесом «Опеля Блитц», в той самой зоне, куда я швырнул колотушку. Фриц закрылся телом своего солдата, но всё равно получил урон. Из его левого бедра и плеча сочилась кровь, но он был в сознании.
Митяй заметил его первым. Лысый, ещё не остывший после убийств, вытащил орущего фрица за ногу. От души его пнул, и тут в руке Митяя блеснул нож.
— Стоять! — рявкнул я. — Этот старший. Сначала вытрясем всё, что знает.
Митяй замер. Нож остался в руке, но уже не шёл вниз. Я сделал шаг ближе.
— Убьёшь — сам мне ответишь. Понял?
Он тяжело дышал, смотрел то на меня, то на немца. Потом сунул нож за голенище и отступил на шаг, сплюнув в сторону. Не подчинился — скорее отложил. И это было хуже.
Адреналин схлынул через пару минут, и тут меня накрыло по полному. В ушах звенело так, что казалось, собственное дыхание было рёвом. Горло саднило, тело пробила мелкая дрожь, а ноги, казалось, вообще перестали быть моими. Хотелось упасть на колени и лечь на землю, отдышаться, закрыть глаза и уснуть.
Но этого я не мог допустить. Я — командир! Стиснул зубы, расправил плечи и заставил себя дышать ровно.
Подошёл к Алесю, тот, как я и предполагал, был мёртв. Шальная очередь из MP-40 прошла через плечо и грудь, и шансов выбраться у него уже не было. Да и если бы кто-то из нас подоспел, ситуация бы никаким образом лучше не стала.
— Покойся с миром, — просипел я, поворачиваясь к Лёве.
Студента хорошенько контузило, это было видно по его стеклянным глазам. Он всё ещё пытался стряхнуть невидимую землю с ушей, морщился, тряс головой, но слышал, судя по всему, очень плохо.
Митяй всё ещё стоял над обер-фельдфебелем. Нож он убрал, но взгляд оставался агрессивный. Я ткнул пальцем в сторону убитых:
— Зыков! — повернулся я к старшине. — Проверь поле боя. Пересчитай, что осталось к MG: ленты, коробки, патроны.
— Сделаю, — буркнул Зыков, вытирая закопчённое лицо тыльной стороной ладони.
Он встал из-за пулемёта, разминая затекшую спину, и пошёл вдоль тел.
— Сидоров! — я указал на живого фрица. — На контроль. Встань так, чтобы видеть и его, и подходы. Но сектор Архипа не перекрывай.
Гена кивнул, сменил магазин, передёрнул затвор МР-40 и занял позицию в трёх шагах от немца, держа его на прицеле.
— Архип! Смотри на дорогу, малейшее шевеление, сразу стреляй! Не жди от меня сигнала и команды. На эту шумиху… могли выдвинуться и другие группы, если был кто-то ещё.
Старик не ответил, дозарядил магазин карабина, затем просто чуть переставил оружие, устраивая приклад поудобнее. Его взгляд был прикован к месту, откуда приехали немцы.
— Митяй, — я посмотрел на лысого. — Иди, остынь, собери патроны, подсумки, а к этому, — кивнул на фрица, — даже не подходи!
Он хотел огрызнуться, но я оборвал его:
— И ещё. Слушай сюда, все слушайте! — я повысил голос, чтобы слышали все. — С фрицев берём всё: оружие, патроны, еду, часы, документы, всё в общий котёл! Ясно?
Митяй дёрнул щекой. Я знал, о чём он думал. Но тот всё же убрал нож, молча кивнул и пошёл собирать трофеи. Граница была проведена жёстко, и разночтений я не стал бы терпеть.
Допрос решили проводить прямо тут же, во дворе, не отходя от кассы. Времени на то, чтобы тащить пленного в дом, связывать его и устраивать уютную обстановку, не было.
И тут Лёва пришёл в себя. Он перестал тереть уши, моргнул, и в его стеклянных глазах появился проблеск разума. Он сплюнул на землю кровь — видать, прикусил язык при взрыве и, заикаясь, выдавил:
— До гранаты… я слышал. Он… он в бою кричал… не только приказы…
Я повернулся к нему:
— Что ты несёшь?
Глава 23
— Он говорил… — Лёва наморщил лоб, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — До гранаты… ещё до боя. Про третью группу. Про какого-то Фогеля. И про мельницу.
Я повернулся к нему.
— Повтори. Медленно.
Студент поморщился, прижал ладонь к уху и сплюнул кровь. Его всё ещё вело после взрыва, но взгляд уже цеплялся за смысл.
