Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник

— А кто ж еще? Или ты думаешь, я туда Степана с пером пошлю? Нет, брат. Железо железом править надо.

На лице кузнеца медленно, как солнце из-за туч, начала проступать кривоватая ухмылка. Мысль о том, что он, простой кузнец из тайги, будет учить уму-разуму надменных мастеров с демидовских заводов, явно пришлась ему по вкусу.

— Ну, ежели так… — протянул он. — Ежели учить… Это можно. Я им, чертям, покажу, как сталь варить. У меня не забалуют.

— Вот и договорились. А теперь иди, Архип. Вал у «Ерофеича» проверь, что-то он постукивать начал на холостых.

Архип ушел, уже не ворча, а что-то деловито прикидывая про себя. А я пошел в контору.

В кабинете было тихо.

Я подошел к стене, где висела большая карта Урала. Раньше на ней флажками были отмечены только наши точки: «Лисий хвост», «Змеиный», «Виширский», «Волчий». Маленькие островки порядка в море хаоса.

Теперь карта выглядела иначе.

Я взял карандаш и жирно обвел на ней Нижний Тагил. Потом Невьянск. Потом Ревду.

Рука дрогнула.

Масштаб.

Вот что пугало. Одно дело — командовать партизанским отрядом, где ты знаешь каждого бойца в лицо и можешь лично проверить каждый шплинт. И совсем другое — стать генералом армии, растянутой на сотни верст.

Демидовские заводы — это монстры. Огромные, проржавевшие насквозь административной гнилью и воровством. Мне предстояло не просто сменить вывеску. Мне предстояло вывернуть их наизнанку. Перетряхнуть тысячи людей, сломать вековые привычки, выгнать воров, научить дураков, заставить ленивых бегать.

Проволока. Гвозди. Прокат. Литье пушек. Всё это теперь было в зоне моей ответственности.

Я смотрел на кружки городов и чувствовал, как на плечи ложится бетонная плита. Усталость, которую я загонял внутрь во время битвы с Демидовым, вдруг навалилась разом. Колени заныли. В висках застучало.

Но это была странная усталость. Не та, от которой хочется лечь и сдохнуть. А та, которая бывает после того, как ты вспахал огромное поле. Руки гудят, спина не гнется, но ты смотришь на черную землю и знаешь: здесь будет хлеб.

Я рухнул в кресло, закинул ноги на стол и закрыл глаза.

Империя. Я строю империю. Не ради власти. Ради того, чтобы этот мир заработал так, как должен.

Вечер опустился на поселок мягко, синими сумерками. В окнах зажглись огни, потянуло дымком из труб.

Я вернулся в нашу избу.

Аня сидела у камина, поджав ноги, и читала какую-то книгу. Услышав, как хлопнула дверь, она отложила том и повернулась ко мне.

В отсветах огня ее лицо казалось совсем юным, без той жесткости, которая появлялась, когда она надевала рабочий фартук или садилась за расчеты.

— Уехали? — спросила она тихо.

— Уехали, — я скинул тяжелый сюртук и подошел к ней, садясь прямо на пол, на медвежью шкуру. — Слава богу, без драки и проклятий.

Она протянула руку и коснулась моих волос, перебирая пряди.

— Ты выглядишь так, будто разгрузил вагон угля, Воронов.

— Примерно так я себя и чувствую, — усмехнулся я, ловя ее ладонь и прижимаясь к ней щекой. — Только вагон был с амбициями и чужой глупостью. Самый тяжелый груз.

Мы помолчали, глядя на пляшущие языки пламени.

— Знаешь, о чем я подумал, глядя на карту? — нарушил я тишину.

— О том, что теперь нам придется разорваться? — она всегда била в точку. Мой главный инженер.

— Именно. Мы не сможем сидеть в тайге, Аня. Придется жить на два дома. Неделя здесь, неделя в Тагиле. Дороги, гостиницы. Я обещал тебе покой, а втягиваю в цыганскую жизнь.

Она улыбнулась, грустно, но светло.

— Я знала, на что шла, Андрей. Я не кисейная барышня. Если надо мотаться по заводам — будем мотаться. Лишь бы вместе.

Она помолчала, глядя в огонь, а потом сказала то, что, видимо, крутилось у нее в голове.

— Андрей… спасибо тебе.

— За что? — удивился я. — За цыганскую жизнь и грязь на дорогах?

— За дядю.

Я напрягся. Тема была скользкая. Павел Николаевич всё-таки пытался меня убить, и милосердие к нему далось мне нелегко.

— Я не сделал ему ничего хорошего, Аня. Я просто не стал топить того, кто и так идет ко дну. Это бизнес. Мне нужны его заводы живыми, а не мертвыми.

— Не только, — она покачала головой. — Ты мог его уничтожить. Раздавить. Опозорить на всю Россию. Ты имел на это право, и у тебя были все козыри. Но ты дал ему шанс. Ты сохранил ему лицо перед его людьми.

Она посмотрела на меня внимательно, изучающе.

— Я видела, как он уходил. Он был сломлен, да. Но он был жив. И у него была надежда. Ты жесток, Андрей, когда надо драться. Но в тебе нет злобы. Нет жажды крови.

— Ну, скажешь тоже, — проворчал я, чувствуя себя неловко. — Просто мне лень возиться с трупами. От них запах плохой.

Она тихо рассмеялась и наклонилась ко мне. Ее губы коснулись моего лба.

— Ты можешь ворчать сколько угодно, Воронов. Но я знаю правду. Он всё-таки мой дядя. Да, он чудовище. Да, он хотел продать меня, как племенную кобылу. Но он единственная родня, что у меня осталась. И я благодарна тебе, что ты дал ему второй шанс.

Я посмотрел на нее. В ее глазах не было упрека за прошлое, только тепло и понимание. Она приняла мое решение не как слабость, а как силу. И от этого внутри стало горячо, как возле открытой топки.

Я потянулся и поцеловал ее. Нежно и долго. В этом поцелуе было всё: и усталость прошедшего дня, и обещание быть рядом, и та тихая, глубокая близость, которая бывает только у людей, прошедших через огонь.

— Иди ко мне, — прошептал я, увлекая ее с кресла вниз, на шкуру.

Она скользнула в мои объятия, положила голову мне на плечо. Мы лежали у камина, слушая треск дров и вой ветра за окном.

— Завтра будет новый день, — сонно пробормотала она.

— Завтра, — согласился я, закрывая глаза. — А сегодня пусть весь мир подождет. У нас пересменка.

Где-то далеко гудели трубы, шумел лес, вращались маховики запущенной нами машины прогресса. Но здесь, в этом маленьком круге света от камина, время замерло. И мне, черт побери, это нравилось.

Утро после бури всегда кажется неестественно тихим. Словно мир, оглушённый вчерашним грохотом наших побед, взял паузу, чтобы перевести дух и решить: а что, собственно, делать с этим неугомонным Вороновым дальше?

Я вышел на крыльцо нашей избы, накинув тулуп на плечи. Ступени под сапогами влажно скрипнули.

Запах.

Первое, что ударило в ноздри, был не привычный аромат угольной гари или машинного масла, а густой, пьянящий дух пробуждающейся земли. Весна на Урале — дама с характером. Она не приходит вежливым стуком в дверь, она вышибает эту дверь пинком грязного сапога.

Снег сходил. Серые, осевшие сугробы, ещё вчера казавшиеся вечными бастионами зимы, теперь жалко истекали водой, обнажая черную, жирную землю. Проталины ширились на глазах, похожие на чернильные пятна на бумаге.

Вот она, распутица. Великая Русская Грязь. Стратегический союзник и вечный проклятый враг любого, кто осмелится здесь жить. Через неделю дороги превратятся в такие хляби, что в них утонет не то что телега — амбиции утонут. Демидовские обозы встанут. Связь между заводами оборвется до тех пор, пока всё не просохнет.

Но я смотрел на эту грязь и не чувствовал страха.

В моей голове, словно огромный чертежный кульман, разворачивалась карта. И на этой карте уже не было белых пятен.

Маховик запущен. Я чувствовал его вибрацию кожей подошв, даже стоя здесь, на деревянном крыльце.

Где-то там, за лесом, гудела наша домна. Но теперь этого было мало. Катастрофически мало. Победа над Демидовым и союз с Опперманом не были финишем. Это был стартовый пистолет.

Им нужны рации? Окей, они их получат. Им нужен металл? Я залью их сталью так, что они захлебнутся.

В мозгу защелкали шестеренки планов, сменяя друг друга, как слайды в проекторе.

Первое: «Ерофеич».

Мой угловатый первенец — это хорошо. Но он один. А мне нужен флот. Мне нужны эти сухопутные броненосцы, которые плевать хотели на распутицу. Новые. Облегченные. Нужно переработать котел, сделать его трубчатым, высокого давления, чтобы снизить вес. Подвеска… торсионы, про которые говорила Аня. Гениальная идея. Если мы поставим торсионы, мы сможем увеличить скорость вдвое. Мы свяжем мои прииски и демидовские заводы стальной нитью, по которой грузы будут идти круглый год, пока остальные сосут лапу и ждут погоды.