Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

— Хорошо. Потери.

— Триста двенадцать убитых, шестьсот два раненых. Потери понтонной роты — четверо раненых. Один утонувший.

Сталин посмотрел на Василевского.

— Один.

— Один, — повторил Василевский. И больше ничего не сказал. К этому «одному» добавить было нечего.

— Третье направление, — сказал Сталин. — Коротко.

— Двина. Конев. Переправа у Уллы успешна. Плацдарм четыре на три километра. Мост один, повреждён дважды, ремонтируется. Плацдарм узкий, развить наступление в глубину Конев не смог. Просит второй мост, рекомендую дать. Потери — четыреста восемьдесят убитых, девятьсот двадцать раненых.

— Дайте.

Василевский положил карандаш на стол. Отступил на шаг от карты. Доклад был закончен.

Сталин сидел и смотрел на три карты, лежавшие рядом: Орша, Запорожье, Двина. Три направления, три прорыва, три разных результата.

— Александр Михайлович. Итог — одним словом.

Василевский подумал. Коротко, две секунды.

— Прорыв. Не разгром. Линия Гальдера сломана в двух местах из трёх. Немецкая армия отошла, сохранила структуру, но потеряла позиции. Впервые с зимы — пленные в значительном количестве. Но армия Гальдера цела, и новый рубеж она займёт, и к осени на нём будут доты и мины, как на предыдущем.

— Значит, — сказал Сталин, — снова.

— Снова.

Василевский молчал. Сталин молчал. Потом Сталин снял трубку телефона.

— Молотова ко мне.

Молотов пришёл через двадцать минут. В чёрном костюме, без блокнота. Увидел Василевского, увидел карты на столе, понял: доклад был, теперь его очередь.

— Вячеслав Михайлович. Садитесь. Результаты наступления — перед вами. Василевский доложил. Теперь — ответ Беку.

Молотов сел, посмотрел на карты. Не вчитывался: ни стрелы, ни цифры ему были не нужны. Нужно было одно: состоялся ли удар. Состоялся.

— Формулировка готова с двадцать восьмого июня, — сказал Молотов. — Помню наизусть. Канал — Берн, через Новикова. Текст: правительство Советского Союза подтверждает позицию, изложенную в ответах от января и апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.

— Дополнение, — сказал Сталин. — Одна фраза.

Молотов слушал.

— Правительство Советского Союза обращает внимание на то, что события последних дней на фронте подтверждают бесперспективность продолжения военных действий со стороны Германии и настоятельно рекомендуют германскому руководству принять единственный формат, ведущий к прекращению кровопролития.

Молотов повторил фразу про себя: губы шевельнулись, глаза на секунду ушли внутрь. Этого было достаточно.

— Жёстко.

— Жёстко. Потому что Бек сказал через Циммермана: это последнее предложение. Если так — пусть услышит последний ответ. После этого — канал закрыт с обеих сторон.

— Бек это получит послезавтра, — сказал Молотов. — Хотя он три дня читает сводки Гальдера и итог уже знает. Нота — для протокола и для истории.

— Для истории — тоже нужно, — сказал Сталин.

— Черчиллю?

— Черчиллю — сегодня. Копию ответа и сводку по наступлению. Пусть видит: мы не только говорим, но и делаем.

— Рузвельту?

— Рузвельту — через Литвинова. Информационно, без нажима.

Молотов встал. Василевский тоже. Они вышли вместе, и в дверях Молотов посторонился, пропуская Василевского.

Глава 29

Оттепель

I

Двенадцатого июля Сёмин сидел в траншее на западном берегу Днепра, в трёх километрах от того места, где неделю назад стояла первая немецкая линия, и писал письмо.

Писать было не на чем: бумаги не было. Тимохин нашёл в захваченном блиндаже немецкий блокнот, тонкий, в серой обложке, с разлинованными страницами, на которых кто-то начал писать по-немецки и бросил на третьей строчке. Тимохин вырвал исписанные страницы, отдал блокнот Сёмину.

— Пиши. У тебя же никому?

— Никому.

— Ну вот. Напиши кому-нибудь.

Сёмин сидел с блокнотом на колене и с карандашом, который одолжил у Касатонова, и думал, кому писать. Матери нет, умерла в тридцать девятом. Отца не знал. Жены не было. Оставался Прохоров: второй батальон, тот же полк, полтора километра по траншее. Но полтора километра на фронте стоят полутора тысяч в мирной жизни: увидеться можно только случайно, а случая пока не было.

Сёмин написал:

«Лёша. Жив. Берег взяли четвёртого. Наших в роте осталось семьдесят один. Я цел. Карабин работает. Напиши, как у вас. Сёмин. Полевая почта 32714.»

Перечитал. Коротко. Но длиннее и не нужно: Прохоров поймёт всё, что не написано.

Сложил лист вчетверо. Убрал в карман гимнастёрки, к двум запасным обоймам и сухарю. Отдаст ротному писарю, когда тот придёт с почтой.

Лопатин сидел рядом, привалившись спиной к стенке траншеи. Левая рука на перевязи, повязка свежая, фельдшер менял утром. Кость цела, мясо заживает. В госпиталь не пошёл.

— Написал? — спросил Лопатин.

— Написал.

— Кому?

— Прохорову. Второй батальон.

Лопатин кивнул. Не спросил больше.

Касатонов чистил винтовку. Тимохин спал. Бережной сидел на другом конце траншеи и читал письмо, новое, пришедшее вчера с почтой.

Цапли не было. Сёмин посмотрел на реку: отмель, на которой она стояла в первый день, была видна далеко, и на отмели не было ничего.

Ответа от Прохорова Сёмин не получил.

II

В Ленинграде было лето.

Оля Соколова сидела за столом на кухне в квартире на Кировском проспекте и ела суп. Суп был гороховый, густой, с картошкой и кусочками тушёнки, и хлеба на столе лежало три куска, по одному на каждого, каждый не меньше ста граммов. Норма была шестьсот. Оля ела и не думала о норме: когда нормы хватает, о ней не думают.

Напротив сидела мама. Мама вернулась из эвакуации в мае, из Челябинска, куда её увезли в августе прошлого года вместе с заводом. Завод остался в Челябинске, мама вернулась одна и теперь работала токарем на «Электросиле»: не по специальности, но руки те же. Мама похудела, и не от голода, а от работы и оттого, что дочь была далеко; от этого «далеко» постарела. Оля это видела и не говорила.

Кот Дымок, серый, полосатый, подобранный Олей в декабре котёнком, лежал на подоконнике и смотрел в окно. Он вырос. Из котёнка, умещавшегося на ладони, превратился в кота, тяжёлого, ленивого, с жёлтыми глазами, который спал по шестнадцать часов в сутки и от этого поправился так, что Оля носила его на руках с трудом. Кот жил в квартире с декабря, и квартира с его появлением стала другой: в ней появился звук, мурлыканье, и присутствие живого существа, которое не знало о войне и жило, как живут коты: спал, ел, смотрел в окно.

За стеклом был Кировский проспект, солнце, трамвай. Трамвай ходил с апреля: первый маршрут восстановили, и его звук на рельсах, скрежет и звон, был тем, по которому город узнавал себя.

После обеда Оля вышла за хлебом. Шла по Кировскому к булочной и по дороге свернула на Пушкарскую: там жила Лена. Лена Войтович, одноклассница, с которой они до войны сидели за одной партой и вместе ходили в Русский музей; Лена рисовала лучше всех в классе, и учительница говорила, что Лена будет художницей.

Дом стоял. Окна первого этажа заколочены. Второго тоже. На третьем, где жили Войтовичи, стёкла целы, но за ними темно, занавесок нет, на подоконнике ничего. Оля стояла на тротуаре и смотрела на эти окна. Окна были пустые, и пустота за ними была не та, что бывает, когда человек ушёл и скоро вернётся, а та, что бывает, когда не вернётся никто.

Оля не знала, что случилось с Леной. Не знала с ноября, когда видела её последний раз: на Невском, тонкую, в пальто, ставшем ей велико, с санками, на которых лежал бидон с водой. Лена помахала рукой и пошла дальше, и больше Оля её не видела. Может быть, эвакуировалась. Может быть, уехала к родственникам. Может быть.

Оля постояла ещё минуту и пошла к булочной.