Речной Князь 8 (СИ) - "Afael"
— Времени на раскачку у нас нет! — грянул под своды голос Кормчего, собирая всю палату в одну натянутую струну. — Сегодня выходите из этих дверей — и с рассвета вся река встаёт к горнам, на болота и на плотины! Мы оденем наши берега в сталь быстрее, чем враги успеют сообразить, откуда пришёл гром! Кто с нами в одном кулаке⁈
Полвздоха тишины.
И первым с грохотом, отшвырнув назад лавку, во весь свой медвежий рост поднялся плотогон Гудим:
— Замошье — в кулаке! Завтра же лес погоним!
За ним, как по команде, рванулись с мест Овсей, смолокур и все деревенские старосты, ударяя мозолистыми кулаками по столешницам.
— Кузнечный ряд — в три смены встанет! — взревел кузнец, потрясая над головой чёрным кулачищем. — Давай колёса, воевода, за месяц сделаем!
За верхним столом поднялся седобородый Давыд с Глотки, рядом с ним вскочил молодой Василько, а с самого края, путаясь в длинной отцовой кольчуге, звонким, срывающимся мальчишеским баском выкрикнул Вячко:
— Каменный ручей — в строю, Кормчий!
И палату прорвало. Вскочил толстый Борис, колотя ладонями по дубу, поднялся чернобородый поп с погоста, перекрывая общий крик своим медвежьим рёвом, повскакивали купцы — и суконщики, и даже боярин Творимир, бледный, с трясущейся бородой, вскочил вместе со всеми и застучал кулаком по столу, потому что остаться сидеть сейчас значило стать врагом всей этой ревущей, неостановимой силы.
Сто глоток били под своды в один такт, как вёсла на боевом разбеге:
— В кулаке! В кулаке! Любо-о!
Судимир Микулич повернул голову к простенку со свечами.
Там, среди всеобщего грохота, Сонный поймал взгляд посадника и медленно, веско опустил голову один раз. Лари Устья открывались прямо сейчас.
Судимир выдохнул, чувствуя, как по спине бежит злой мороз, поднялся во весь рост и со всего маху вбил окованный конец посадничьего посоха в плахи пола.
Времени на раскачку больше нет.
Глава 23
Большой Сход разошёлся за полдень, но в посадничьих палатах всё ещё стоял тяжёлый, нагретый сотней тел дух — пахло дегтем, овчиной, воском и речной сыростью. Снаружи, на залитой солнцем площади, громыхали телеги, ржали кони и перекликались старосты: люди разъезжались по берегам как оглашенные, торопясь до темноты развернуть обозы и с утра погнать мужиков на болота.
А в гриднице остались восьмеро.
Когда за последним из купцов захлопнулась створка, Волк молча подошёл к дверям и с лязгом загнал в скобы засов. Во дворе под окнами и у крыльца уже встали его парни — отсечь любую любопытную душу, которой вздумается приложить ухо.
Я сидел во главе длинного стола, пил остывший взвар из глиняной кружки и смотрел, как в косых солнечных лучах, бьющих сквозь слюдяные оконницы, медленно оседает пыль. Голос после утреннего крика сел и першил, спина под рубахой взмокла, но главная работа на сегодня только начиналась. То, что я вбивал в головы на Сходе, было для всей реки — чтобы сбить оцепенение, дать веру и связать круговой порукой. А теперь предстояло говорить с теми, кто будет делать всё это руками.
Рядом, закинув ногу на ногу, устроился Щукарь. Дед смотрел на посадничьи хоромы без всякого почтения и только косился на меня из-под кустистых бровей — знал уже по опыту, что если я велел ему остаться, то спокойной жизни не предвидится и сейчас опять начнётся какая-нибудь «задумка». Рядом с ним сидел Домаш, старшой устьевского кузнечного ряда, — кряжистый, широкоплечий, с седой клочковатой бородой и руками, от пальцев до локтей покрытыми старыми белыми ожогами. За Домашем спокойно сложил на коленях сухие узловатые ладони носатый дед Векша, голова плотницкого конца, а четвёртым жался к краю плечистый, старый мельник Михей с верхних городских запруд — его по моему слову привёл Судимир.
По правую руку от меня сидели свои: Гостомысл, сам посадник Судимир Микулич, всё ещё слегка ошалевший от того, во что за одно утро превратился его город, и вернувшийся от дверей Волк.
А из тени простенка, где в углу догорали четыре свечи Братчины, бесшумно вышел к столу Молчун.
Мастера на лавке разом подобрались. Мельник Михей невольно отшатнулся, Домаш нахмурил жжёные брови, и даже невозмутимый Векша чуть прищурил глаза — в Устье этого тихого человека в сером кафтане по имени не окликали, но кто за кем стоит в городе, ремесленные старшины чуяли шкурой.
Молчун положил перед собой стопку тонко выделанной бересты, разгладил её сухой ладонью и поднял пустой, немигающий взгляд на лавку напротив.
— Сразу скажу, мастера, чтобы после обид не было, — начал я негромко, ставя кружку на дуб. — На Сходе я говорил про водяные кузни и пильни для всей реки. Людям надо было показать размах. Но то, что мы сейчас разложим на этом столе, на сторону уйти не должно. Ни сегодня, ни через год, ни через десять лет.
Я обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом лице.
— Первый же лазутчик Изяслава с волоков, первый соглядатай из Булгара или со Стрелки, который пронюхает, как устроены наши валы, молоты и самоходные пилы, увезёт эту науку к себе. И через год наше же железо придёт резать нас. Поэтому с сегодняшнего дня вы — не просто посадские старшины. Вы — головы закрытых дворов.
— Закрытых — это как же, батюшка воевода? — басовито спросил Домаш, скрестив на груди обожжённые руки. — С дугами твоими самострельными понятно было: мы отковали, а твой Микула у себя в Хлынове за запертой дверью до ума довёл. А водяную кузню в мешок не спрячешь. Она гремит на две версты, и уголь с рудой к ней обозами возят.
— Спрячешь, Домаш, — ответил я. — Каждая водяная молотобойня и каждая пильня, которую мы заложим здесь, на быстрых речках под Устьем, и у меня в Хлынове, ставится как отдельная крепость. У этих дворов даже прозваний не будет — только счёт по числу. Первый двор, Второй, Третий. Вокруг запруды и сараев ставим глухой тын в два обхвата, с воротами и дозорной вышкой. Руду, уголь и кругляк возчики сваливают на внешнем выгоне, за сто шагов от ворот. Внутрь, за тын, к колёсам, валам и горнам, не ступит ни один чужой человек — ни купец, ни боярин, ни подвозчик. Даже Судимир Микулич без моего знака туда не войдёт.
Посадник сбоку только крякнул и развёл руками — мол, сами слышите, каков порядок.
— Стеречь каждый номерной двор днём и ночью будет военный караул, — продолжил я, кивнув на Волка и Гостомысла. — А людей в свои артели вы отберёте сами. Только самых рукастых и надёжных, без пьяниц и пустобрехов. Жить они станут прямо внутри тына, с семьями — срубим им там чистые избы и бани. Жалованье вам и вашим мастеровым я кладу тройное против любого городского заработка. Хлеб, мясо, соль — от казны без счёта. От всех посадских податей и берегового ополчения ваши люди освобождаются насовсем.
Мельник Михей крякнул и заёрзал на лавке, но Домаш с Векшей даже бровью не повели, а Щукарь только хмыкнул в бороду. Тёртые были старики — понимали, что за тройное серебро и спрос будет тройной.
— А теперь про спрос, — я повернул голову к Молчуну.
Тот не стал повышать голоса. Просто поддел ногтем верхний лист бересты и заговорил своим тихим, пустым голосом, от которого в солнечной гриднице сразу потянуло холодным погребом:
— У тебя в кузнечном ряду, Домаш, младший подмастерье у Сысоя, Гришка Рябой, третью седмицу бегает за старые склады к вдове-корчмарке. Пьёт в долг, а спьяну хвалится, какую снасть вы для Кормчего по ночам ковали. Долгу на нём — четыре гривны серебром, а у той вдовы родной брат на волоках у князя Изяслава в конюхах ходит.
Домаш медленно налился дурной, тёмной кровью. Пальцы его на груди сжались так, что побелели старые шрамы от окалины.
— У тебя в плотницком конце, Векша, — Молчун перевернул лист, даже не глянув на побагровевшего кузнеца, — племянник третьего дня с чужими лодочниками у перевоза в зернь продулся. А у тебя на верхней мельнице, Михей…
— Поняли они, тихий человек, не стращай дальше, — хмыкнул рядом со мной Щукарь и хлопнул сухой ладонью по столу. — Тут не мальцы сопливые сидят, у каждого за спиной свой ряд. Ты им, Кормчий, прямо скажи, чего за длинный язык будет, да к делу перейдём.
Похожие книги на "Речной Князь 8 (СИ)", "Afael"
"Afael" читать все книги автора по порядку
"Afael" - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.