Большой концерт (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— Назовите Татьяной* в честь знаменательного дня, и отчество мое дайте.

* * *

Впоследствии Татьяна Михайловна Текинская воспитывалась в Москве, в дворянской семье.

— Михаил Дмитриевич! — подъехал Гродеков. — Разрешите поздравить: крепость наша!

Я радостно вскрикнул:

— Благодарю, генерал, и поздравляю! Царский штандарт — внутрь стен!

Большой конной группой, сопровождая заменщика, мы двинулись к бреши, сквозь которую саперы пробили подобие тропинки — по ней внутрь Геок-тепе втащили пушки, чтобы попотчевать туркменов картечным виноградом. Я ожидал увидеть гораздо большие разрушения, также вопреки нашим догадкам внутри не сыскалось никаких укреплений. Огромная плоская площадка была плотно заставлена туркменскими круглыми юртами, а между ними извивались узкие тропинки, местами перекрытые землянками.

Тысячи юрт — здесь собралось все население оазиса, за исключением жителей Асхабада. И вся эта толпа — мужчины, женщины, старики, дети, свободные и персы-рабы — очутились в эпицентре жаркого сражения, в западне, из которой невозможно выбраться, рискнувшие сбежать в пустыню станут добычей стервятников. Трупы валялись повсюду, и их число продолжало расти — солдаты добивали укрывшихся текинцев, многие из которых — мускулистые, стройные, похожие на кавказцев красавцы — сопротивлялись до последнего. Отбивались чем угодно — я заметил в руке одного воина, убитого выстрелом в упор, палку с примотанными ножницами для стрижки овец. Какая жалость, что такие отличные бойцы вздумали противиться тяжелой поступи цивилизации! Тем хуже для них, пленных мы не брали, из мужского населения Геок-тепе в живых оставались лишь рабы, которых определяли по кандалам на ногах.

Картина множества смертей не трогала мое сердце — оно, зачерствевшее на войнах в Европе, Азии, на Балканах, не забилось сильнее, нет. Но вид тысяч женщин с детьми на руках, в истерзанных платьях, с окровавленными ранами на телах, метавшихся в поисках спасения, привел меня в замешательство.

Ко мне бросились, охрана не справилась. Меня хватали за стремя, за ногу, целовали ее:

— Аман-ага! Аман-ага! — взывали ко мне со всех сторон женские рыдающие голоса.

Кругом все перемешалось — солдаты, шлепая сапогами по лужам крови, рыскали по крепости, уже приглядывая, чем поживиться или кому отомстить за погибшего друга. Вразнобой звучали выстрелы, мычал скот, заполошно кудахтали куры, дымились кибитки, подожженные или выстрелами, или мародерами, и над всей этой какофонией звучал несмолкаемые громкие женские стенания. И трупы, трупы — тысячи трупов тех, кто удумал сопротивляться русскому оружию!

— Войсковой старшина Верещагин! — окликнул я своего товарища. — Помнится, обещал назначить вас комендантом Геок-тепе. Приступайте!

Наш славный художник растерялся, схватился за газыри на груди:

— Солдаты барантовать* уже начали, сложно остановить. А женщины? Куда их девать? Выгнать из крепости? Насилия не потерплю, но не приставлять же к ним караулы!

* * *

Баранта — кочевой обычай, угон скота как месть за обиду или в возмещение ущерба, а также захваченный скот. В широком смысле — грабеж.

— А что с ценностями? Вы представляете, ваше превосходительство, сколько тут собрано добра⁈ — вмешался в разговор Гродеков. — Туркменки обожают золотые и серебряные украшения, их мужья украшают коней, как невест. Что тут начнется, когда это сообразят солдатики? Тут же миллионы закопаны. Про казаков вообще молчу…

Верещагин и Гродеков не ошибались: пока робко, с оглядкой, но солдаты уже шуровали в кибитках в поисках съестного и кухонных приспособ, резали баранов, сворачивали шеи курам. Если пустить на самотек, быстро начнется анархия, самовольное «хождение за зипунами». И прощай, отряд!

В глубине укрепления возвышался большой холм, по соседству с ним виднелось открытое пространство на возвышенности, у подножия которой стояла кала — укрепление из глины.

— На высотку поднять несколько пушек и оборудование гелиографа, — принялся раздавать я указания. — Назначить команды для захоронения трупов, а также для сбора оружия и провианта. Всех женщин с детьми — вот на тот холм, что рядом со старой крепостью. Офицерам наказать, чтоб берегли пуще глаза, насильников сразу под суд. А что касается ценностей…

Я замолчал, собираясь озвучить непростое решение. Офицеры моей свиты напряженно ждали. Пауза затягивалась.

Собираясь с духом, посмотрел на лица своих боевых товарищей. В них светилась радость от победы и… предвкушение? Или я ошибаюсь?

— Утром, господа, в войсках будет озвучен мой приказ. Отдаю город отряду на разграбление! На три дня!

Каразин Н. Н. «Штурм Геок-Тепе», 1889

Глава 20

Азию нужно бить по загривку и воображению

Первая ночь после штурма прошла… странно. Средневековые толстые стены с проломами стерегли редкие цепи часовых, их донимал густой трупный запах. Вздрагивали иной раз, когда в темноте раздавались выстрелы или взлетал к звездам сноп искр от загоревшейся кибитки. На несмолкаемый женский вой уже не обращали внимания — привыкли к этому гулу от сбитой в плотное стадо многотысячной толпы, запертой внутри старой калы. Стоны раненых текинцев постепенно стихали — ими никто не занимался.

А вокруг покоренного Геок-тепе шел бурный солдатский праздник-кутеж. Сотни костров, а на них кипели казаны с похлебкой из свежего мяса, на прутьях жарились нежнейшие части кур, телятины или пеклись на жаровнях хлеба и лепешки из найденной в юртах муки. Солдаты вытащили из крепости только отборное съестное и теперь баловали свои луженые желудки барской едой. Заслужили. Поиграв в прятки со смертью, сломав хребет стойкому врагу, набив брюхо до невозможности вздохнуть, теперь вели у огонька неторопливый разговор о доме, женщинах, порвавшемся походном мешке и прочих мелочах. Обо всем на свете, кроме битвы и ее страшных последствиях.

— Никита! Слышал, что генерал нам город подарил?

— А как же, господин унтер-офицер.

— Что себе возьмешь?

— Да кто ж его знает? Много ли в солдатском кармане унесешь? Что под руку подвернется, то и прихвачу. И у маркитанта на водку сменяю.

— Дурак ты Ефремов, счастья своего не понимаешь.

— А в чем оно, счастье? Карманы набить?

— Да хоть бы и так!

Военный грабеж, старинный обычай отдачи города на растерзание победителям. В глазах некоторых штаб-офицеров я читал ужас и неодобрение, и когда только объявил свой приказ, и когда в моем шатре у второй параллели устроили пир горой в честь победы русского оружия. Моей личной победы!

— Не унижайте себя недосказанностью, господа! Говорите, как думаете, — спокойно попросил я, едва схлыхнули первые волнующие чувства — радость и гордость полководца-победителя.

— Мы не ландскнехты! Да и в Европе позабыли уже этот позорный обычай. Нас же заклюют мировые газеты!

Так думали не все, но многие.

— Забыли? Вы уверены? Ну так припомните, что творили не так давно красномундирники при подавлении сипаев. Как они возродили обычаи войны с маратхами и набивали ранцы алмазами и изумрудами. Тех, кого не успел ограбить герцог Веллингтон, распотрошили солдаты генерала Кэмбелла. Не один город или крепость — целый субконтинент!

— Нас так и так ждет отвратительное двуличие прессы. Наплевать! — поддержал меня Гродеков.

— Но зачем давать врагам лишнее оружие? Повод насмешничать или откровенно врать? Мы не забыли, как нас на пустом месте обвиняли в насилиях над турецким населением!

Я поморщился — «джентльмены» во время второй Восточной войны вылили на русскую армию ушаты грязи. И возрадовался тому, что час встречи с ними на поле боя приблизился с захватом Геок-тепе. Мы идем навстречу друг другу, на очереди Мерв, а там до границы Афганистана рукой подать. И… можно договориться. Я готов был отдать англичанам хоть всю Среднюю Азию, лишь бы открылась дорога на Константинополь. Вслух никогда не произносил эту крамолу, да и открытие золота в Мурун-Тау вынудило меня иначе смотреть на перспективы Туркестана. И Дядя Вася мне основательно мозги прочистил. И тем не менее, наши победы в туркменских оазисах выводят Большую игру на новую ступень.