Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

— Парашка! — окрик был низким, рычащим. И Парашка примолкла ненадолго.

— Нехорошо становится. Беспокойно.

Верю. Потому что мне тоже нехорошо и беспокойно. И я даже примерно представляю, почему эти люди пропадали и куда.

— И Машке я говорила, что уходить надобно. Только она послушает, кивнёт и снова… правда, уже стала таиться. Домой никого не таскала, куда-то до подворотни. Были у ней места. Вот. Не бросать же ж её? А тем разом, по весне аккурат, приболела я. Что-то где-то продуло. Да так, что прям думала, всё, душу отдам. Встать не могла. И Машка сидела. Поила водицей. Еду носила. А как полегчало мне, так и ушла. Я просила погодить. Прожили б… было на что. Не гляди. Нету ужо. Домой давно отправила.

Я вот ей не поверил.

Но Демидов протянул ещё один рубль, который вновь же во рту исчез. Или она их сразу глотает? Что-то я такое слышал. Рубль не большой, выйдет естественным путём, особенно, если принять лекарство слабительное. Но случится это дома, в безопасном месте.

— Вернулась она под утро. Сама не своя. На ногах стоит и трясётся. Глаза выпучила. Я у ней спрашиваю, чего, мол? А она только головой дёргает да икает так. Ик, ик, — Парашка задёргалась, повторяя. — Но ни словечка вымолвить не способная. Тронула — а она леденющая, что покойница. Уж я-то тогда перепужалася — страсть! И крестом её осенила. А она от этого аж задышала. И головой давай кивать, мол, ещё, ещё. Я, значится, снова. А после уже сообразила, сняла крестик свой, нательный, и ей сунула. Машка в него и вцепилася. Ну и упала, прям на месте. Я едва подхватить успела. Отволокла её от двери. А дверь заперла.

— Не побоялась? — уточнил Рваный.

— Чего? Раз крест в руку взяла, стало быть, человек, — Парашка плечом дёрнула. — Я тогда ещё подумала, что тварюка какая-то наскочила. Оно ж случается. У нас на деревне было разок, когда на человека-то… тварюки силу от сердца тянут, и тепло. А креста боятся.

Странно, но в этом была своя логика.

— А Машка крест взяла. Я ей ещё и сказала так, мол, прочитай «Отче наш». Оно ж первое дело, если помочь. Она, гляжу, лежит, в крест вцепившись, шепчет. И полегчало. Ну я-то кипяточку, чайку запарила. А самой страсть до чего боязно. Сижу и слухаю, а ну как чего шевелится? За дверь-то? А ну как та тварюга Машку отпустила, а сама по следу пошла.

Кстати, вполне себе логичное опасение.

— Дверь-то хорошая, крепкая. Мы с Машкой сразу старую сменили. И засов добрый поставили. А опосля ещё батюшку позвали, чтоб посвятил. Три рубля взял, паскуда этакая.

Сказано было без малейшего уважения к сану.

— Ну, уже ж тогда же ж, когда Машка помёрла и недобре стало, я его внове кликнула. Он походил важный такой. Пузо наперёд ево, бородища… — Парашка развела руками. — Голос-то славный, трубный. Псалмы спел, свечечку спалил, да говорит, теперь, мол, пять рублёв, потому как порченая квартирка-то! Тьфу!

Парашка сплюнула под ноги.

— Ахрипов? — уточнил Хлыза. — К нему без толку. Он безверный. Другим разом иди в Еленинскую. Там батюшка крепкий. Правда, тебя, иродищу этакую, и кадилом по лбу окрестить может. Но уж если заговорит, так прямо душа развернётся.

— Так сгинул он, — произнёс Рваный, вытаскивая из мешочка на поясе нашлёпку, которую примостил на нос. Вот не знаю, зачем, потому что лучше не стало. Кожаный мешочек крепился ремешками, и от этой сбруи лицо его стало ещё более жутким. Уж дня три как, а может и четыре.

Три дня? Тогда это не Ворон. Три дня тому он сидел в гимназии, как и четыре.

— Как? — Хлыза аж подскочил.

— Не знаю. Ко мне приходили. Кланялись. Просили подсобить, ежели чего.

— Так надо…

— Ежели чего — подсобим. А вы, — Рваный глянул на нас. — Ваш этот батюшку? Ежели ваш, то звиняйте, за вами сила, да правда у нас своя. И суд тоже.

— Не наш, — покачал я головой. — Точно не наш. Только не один он тут промышляет.

— Коль знаете чего, то, мы, может, и не благородственные, но долги чтим, — сказал Хлыза и сапогом о сапог стукнул, грязь сбивая. — Я батюшку Ануфрия сызмальства ведаю. Стыдно, конечне, было перед ним, что вот так повернулся, пошёл по кривой-то дорожке. Он меня и грамоте учил, и жизни. Да только не доучил. Или голова дурная науку не приняла, но за него любому глотку вскрою, не погляжу…

— Охолонь, — произнёс Рваный. — Не пугай мальцов.

— Этих напугаешь. Коль поможете, должником стану. Хотите, душою поклянусь?

И снова я ощутил едва заметное движение силы.

— Аккуратней со словами, — к мужикам этим у меня претензий не было. Да и не враги мы. Союзники? Сомнительные. Но я не брезгливый, чтобы перебираться. А эти, пусть и невидимые сверху, с высот аристократического полёта, способные на многое — Услышать могут, а там и запомнить, и спросить. Но глянуть надобно, где этот батюшка был, и где жил… только не мне.

Я поморщился.

Если батюшка и вправду верующий, а похоже, что так оно и есть — вон, отголоски силы его и в этом бандюгане звучат — то мне там будет, мягко говоря, неуютненько. И сомневаюсь, что тени возьмут след.

Но как меня учили в прошлом — работу надо делегировать. Тем паче, что кандидатура подходящая имеется, вот прямо недалеко тут.

— Есть у меня знакомый, как раз для таких дел.

Сидит на лавочке, а Ворон, на колени встал, руки вложил и… молится? Серьёзно? Ладно, я в душевных порывах мало понимаю. Но… честно, не верю.

Не верю и всё.

Чтоб один раз светом пропекло и озарение с того случилось?

— Так что с Машкой? — уточняю, сдерживая вздох.

— Машка… ну… занемогла она. Первый день лёжмя лежала и бормотала всё, молитву, стало быть. Ну и я с нею. Кресты намалевала на дверях. Думала, чтоб выйти, поискать там полыни, она хорошо всякую погань отворачивает, да побоялась. Так, соли насыпала поперек порогу.

Сомневаюсь, чтобы Ворона соль остановила.

— А потом уж Машка и приснула чутка. Спит да дёргается, стонет, кричит. И лицо белое-белое. Как у чахоточной. Я-то и поняла, что всё. Отмучилась. У тётки моей такое ж было. Три дня родами мучилась, кричала, а после легла тихая, благостная. И Машка поняла. За руку меня схватила, плачет. Мол, покаяться хочу. А чего мне каяться? Я, чай, не монашка.

— Это точно, — не удержался Хлыза.

— Но слухала. Половину не понимала, потому что она вроде и говорит, а так… ну бормочет и бормочет. Я киваю. По волосьям гладила, песенку вот спела, как мне мамка когда-то. Она и затихла. Под утро вроде и полегчало. Сесть смогла. Супчику похлебела, сухаричек сгрызла. А глазища всё одно мёртвые. И крестик мой держит, не выпускает. Ну… что уж тут. С ним ли, без него, все в землю ляжем.

Кивнули все. Кажется, даже Призрак.

— Я у ней, пока она при памяти, и начала выпытывать, что да как. Она и говорит, что, мол, и сама не ведает, как получилось. Шла. А тут этот мужик. Вроде такой с виду, нездешний. По костюму видно, что нездешний. И костюм добрый, не как у купца, но, может, как у приказчика или чинуши какого. И сам тверёзый. Стоит, башкой крутит. Заблудился. И говорит, что, мол, я учитель. Комнату ищу…

А с легендой Ворон, похоже, не заморачивался.

— Машка и решила, заведёт его куда и даст по башке. Небось, у такого точно деньги имеются.

Простые желания обычной женщины.

— Сказала, что есть у ней знакомая на примете, которая комнату сдаёт. Недорого. И радая будет, что постоялец солидный. Он ей ещё рубль пообещался. За содействие. Дура! Понятно ж было, что кто этакие деньжищи за так даст! Машка-то, конечно, смекнула, но решила, что он не за так, а юбки задрать хочет. Или не просто задрать. У таких от, тихих, просто не бывает. Вечно они с придумкою какой. С этою, как его… фантазией. Во. Но повела, по дороге обхаживает, а он никак. Будто и не мужик вовсе. Только тянет от него жутью… она так и говорила. Страшно стало. Решила, что заведет и сама ходу. Завела тут рядышком, в одно местечко. Показала, куда идти, а сама вроде приотстала немного. Ну, типа, камушка в туфлю попала. Она это подглядела у Барыни. Он и пошёл. Она его своею колбасой хлоп по башке, ну, чтоб следом не побёг. Да только он не упал. Повернулся и оскалился. И… — Парашка смолкла и торопливо перекрестилась. — Я тогда ей не поверила, а ныне сама вот, своими-то глазами увидала. Он к ней. И Машка говорит, что прям душу из тела потянул! Вот как!