Оперативник с ИИ. Том 3 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Степаныч вздрогнул. Он, как и всегда, сидел на подоконнике и курил, стряхивая пепел в горшок со старым и почти безлистым кривым фикусом. Тот, похоже, все же сдох, только Степаныч его не выбрасывал, будто держался за старое.

— Фомин, а ты чего здесь? — уставился на меня начальник, щурясь сквозь сигаретный дым. — Тебя, вроде, вот недавно уволили, а выглядишь уже как бомж.

— Ерунда, — сказал я, поправляя порванный рукав. — И меня не уволили. Я за штатом, временно.

Степаныч хмыкнул, покосился на мой порванный рукав, на закопченную морду, поморщился и произнес:

— Разочаровал ты меня, Фомин. И продолжаешь это делать.

Я не стал на это отвечать и сразу пошел в лоб, потому что крутить вокруг да около уже не было времени, а самое главное — не имелось ни грана желания.

— Слушай, Степаныч, а ты же когда дружил со Старожиловым, так что — не бывал у него на дачах, в загородных домах или где-то еще? Знаешь, может, где-то у него база отдыха есть своя или что-то еще?

— Чего? — у Степаныча даже челюсть отвисла, а сигарета прилипла к нижней губе.

Он отлепил ее пальцами, вмял окурок в цветочный горшок, слез с подоконника и одернул потертый пиджак, будто тот мог придать ему хоть какого-то веса. Только вышло наоборот, потому что я слишком хорошо видел, как его качнуло от самого вопроса.

— Ты это… я же тебе говорил, не копай в ту сторону.

— Поздно, — сказал я. — Я не могу оставить убийцу моего отца в покое. И вся эта история с моей компрометацией, которое ты называешь увольнением — это было легендирование.

Я не искал слов попроще. Говорил примерно так, как изъяснялся Коровин, которому уже давно со мной не нужно было прикидываться простачком — и надеялся, что так и для Румянцева будет доходчивее.

— Чего? — он и вправду уставился на меня уже по-другому. — Ты весь этот позор, что ли, специально затеял?

— Да, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Есть некая структура, с которой мы планировали провести мероприятие. Но там оказался предатель. Крот, Степаныч, понимаешь? Крот. Ты знаешь, что такое крот?

Пальцы Степаныча дрогнули, когда он спешно чиркал еще одной спичкой, зажигая новую сигарету.

— Крот — это однозначно плохо, — пробурчал он, отворачиваясь к окну и прикуривая, — это очень плохо.

Я стоял, не сводя с него глаз, и видел, как дрожат у него пальцы, как он затягивается глубоко, жадно, будто не дым втягивает, а пытается надышаться и заглушить в себе что-то давнее, больное.

— Так вот, — сказал я, делая еще шаг ближе, — никто меня не уволил. Я должен был выйти на Старожилова. Для этого устроился к нему на работу. Но получилось так, что меня сегодня чуть не убили, потому что… как раз потому, что меня кто-то слил. Не знаешь, кто, Степаныч?

Он явно слушал меня очень внимательно, улавливал каждую деталь, мой голос, будто бы нечаянные паузы, всё — но в ответ только качнул головой, глядя мимо меня, куда-то в облезлую стену.

— Не знаю.

— А я знаю, — сказал я, глядя прямо ему в глаза. — Меня слил крот.

Степаныча передернуло, будто мое слово ударило его кнутом по спине. Он опустил взгляд, сигарета дрогнула в пальцах, пепел сорвался и упал в горшок, где уже давно вместо земли была одна сплошная гарь.

— Что тебе надо? — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Скажи, где может прятаться Старожилов, — проговорил я. — Прошу, скажи.

— Ты не сможешь взять его один.

— Это мое дело, — рявкнул я и хлопнул кулаком по подоконнику. — Скажи.

Степаныч сглотнул, сжал губы, потом вдруг выдохнул каким-то совсем чужим, жалким голосом:

— Прости.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— Чего? За что?

— Я же знал, что Старожилов убил твоего отца, — проговорил он глухо, — но я… тогда так и спустил все это на тормозах.

— Ты? — я шагнул к нему, не веря, и в следующий миг уже схватил его за грудки. — Ты знал? Как… Ты!

Я тряхнул Румянцева так, что у него голова мотнулась назад, потянул ещё ближе к подоконнику, перегнул через раскрытое окно, так что ему оставалось только качнуться и полететь вниз, на серый двор, где курили пэпээсники и скучал дежурный УАЗ. Но он даже не сопротивлялся.

И самое страшное было не это. Старый опер даже не испугался.

Не потому, что он не боялся меня. Не потому, что не чувствовал опасности. Всё дело было в том, что сам он был как тот надломленный кривой фикус на окне, в почву вокруг которого годами вминали окурки. Много лет его уже не радовала жизнь, и он не рос, а доживал на этом подоконнике, в пыли, в копоти, в прокуренном полусвете. Вот и Степаныч, похоже, давно уже не жил, а просто существовал.

Мотал годы с этой тайной, как с камнем на сердце, от которого невозможно избавиться.

— Зачем? — выдохнул я ему в лицо. — Почему? Вы же были друзьями.

Он закрыл глаза, уголок рта нервно дернулся.

— Прости, Фомин, — проговорил он, с трудом выталкивая слова. — Моя дочь… На той фотографии, что ты мне показывал, там, где мы втроем, я, твой отец и Старожилов… мы обмывали ее рождение. Помнишь, я тебе про нее рассказывал? Она очень болела. Девяностые, сам понимаешь. Ей могла помочь только платная клиника, а сам знаешь, какая у ментов была зарплата. Нужна была операция за границей. Где деньги взять было тогда, у кого занять? Только грязные деньги Старожилова спасли ей жизнь.

Он сказал это глухо, почти не шевеля губами,

— Она осталась жить, — проговорил Степаныч, глядя куда-то мимо меня, отвернув голову в серый двор за окном, где болтался на ветру клочок старой газеты, — а я в тот день перестал. Будто из меня вынули эту самую жизнь. И с этой тайной я иду все эти годы. Я думаю… Я столько раз корил себя, что и словами не сказать, только я… уже ничего не мог сделать. Мне бы, после всего, и не поверили. Нет, я мог бы взять пистолет и пристрелить Старожилова, только скажи: кому бы от этого стало лучше? Твоего отца уже было не вернуть.

Он помолчал, шевеля губами, будто бы из последних сил подбирая нужные слова.

— Нет, нет, я не участвовал в убийстве, — продолжил он, вскинув на меня мутные, измученные глаза, — нет. Я лишь потом подчищал улики. Прости, сложное было время. Моя дочь… Она ничего не знает, но в ней вся моя жизнь. Я вот хочу дедом стать. Если ты выкинешь меня в окошко, я не дождусь внука. Но, знаешь, я вполне тебя пойму.

— Гад, — выдохнул я и оттолкнул его от окна.

Он ударился бедром о край стола, пошатнулся, но устоял, а я отошел на шаг, потому что иначе и правда мог вмазать ему так, что этот фикус остался бы последним свидетелем его исповеди.

— Черт… — я провел ладонью по лицу, пытаясь переварить услышанное, — поверить не могу. Ты… Так это ты крот.

Степаныч быстро замотал головой быстро.

— Я не крот, — сказал он хрипло, — я дал слабину тогда, да. Но я не сливал тебя сейчас Старожилову. То, что мы не общаемся, это правда. Но вот ты спрашивал, и… у него есть яхта. Она… Старая яхта, законсервированная. Оформлена не на него, по документам числится как плавбаза. Она может уйти в любое время. Там, насколько я знаю, Старожилов может спрятаться надолго.

— Яхта? — переспросил я.

— Да, — кивнул он с неожиданной поспешностью, словно рад был наконец-то выковырнуть из себя хоть что-то полезное. — На старом причале, в речпорту. Серая большая яхта.

— Он мог туда уйти, — согласился я, — потому что везде уже обложили. Посты выставлены, город шерстят. На колесах он теперь вряд ли выйдет, только реку никто не перекрывал. По воде Старожилов может уйти.

Вот теперь картинка и правда стала складываться. Вот куда Старожилов мог исчезнуть. Как говорится, кануть в воду.

— Спасибо, — сказал я, уже разворачиваясь к двери. — Я тебя не оправдываю, я тебя не простил, но… спасибо.

На этом я развернулся и шагнул прочь из кабинета.

— Погоди, Фомин, ты куда? — крикнул он мне в спину, и в голосе снова прорезался привычный начальственный тон.

— На пристань.

— Ты один не справишься, — он шагнул за мной быстро и решительно. — Я пойду с тобой.