— Будить тебя станут каждые два часа… Так надо.
— Как скажешь, боярин, так и будем. Я ж всё понимаю…
Я кивнул, и передал его служкам, велев увести в свободные покои.
Потом положили четвёртого. В свалке его ударили щитом, и он улетел спиной на ступени, в итоге плечо вышло из сустава. Я уложил его на пол, упёрся пяткой ему в подмышку, взял руку в две ладони… и потянул. Хрустнуло.
Ключицу я ощупал отдельно — цела. Примотал руку к телу.
— До свадьбы заживёт.
— Женат я, Дмитрий Григорьевич.
— Значит, до чужой, — усмехнулся я.
Когда последний сполз со стола, я посмотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали… отходняк. Тогда я сунул руки в лохань с остывшим кипятком и держал, пока дрожь не унялась.
Ещё в разгар этой работы в дверь сунулся кремлёвский подьячий… запыхавшийся, с выпученными глазами. Там, дескать, стражу посекли, боярин, помоги, ты же лекарь…
— У Кремля свои лекари, — ответил я, не поднимая головы от шва. — Кликните их. У меня четверо своих… и рук всего две.
Он открыл рот. Я поднял голову и зло посмотрел… тогда он закрыл рот и исчез.
Не самый христианский поступок, знаю. Только вот эти «наши» два часа назад ломились наверх убивать… честно ломились, с верой в глазах. Разбираться, кто из них дурак, а кто продался, я буду потом. А штопать их пусть идут те, кому за это жалованье платят.
Давайте смотреть правде в глаза. Я не святой и становиться им не собираюсь.
Стоило мне закончить, как во дворе послышался конский топот. И по голосу, доносившемуся из окна, я узнал тестя.
Андрей Фёдорович довольно быстро оказался на втором этаже.
— Почему без меня⁈ — загремел он с порога. — Я в Москве! С людьми! А узнаю от гонца, как последний…
— Потому что тебе я доверил самое дорогое, что у меня есть, — ответил я.
Он засопел. Прошёлся по палате… увидел окровавленное полотно в лохани, сбавил шаг.
— Нашёл?
— Нашёл.
— Кто?
Я назвал. Он молчал долго… очень долго. Кулаки его на коленях сжимались и разжимались.
— Дай их мне, — сказал он наконец. — Христом богом прошу, Дмитрий. Дай.
— Не дам.
— Дмитрий…
— Не дам, — повторил я. — Будет сыск, будет приговор и будет плаха… при всём городе. Алёна была княжной и боярыней московской. И за её смерть спросят по закону… а не по-разбойничьи.
Он смотрел на меня исподлобья… потом медленно выдохнул.
— Ну смотри… сын.
— И ещё, — сказал я. — В этом деле, возможно, есть ещё один. Дай мне день-два… и этого мы возьмём вместе. Обещаю.
— Кто? — брови его пошли вверх.
— Скажу, когда буду уверен. А пока просьба… Возьми под свою руку покои Великого князя. И детские. Поставь своих людей… таких, каждого из которых ты знаешь в лицо и по имени. Чужим я в этих стенах больше не верю. Никому.
— Людей хватит, — кивнул он и поднялся. У дверей задержался, хотел что-то сказать… не сказал. Только рукой махнул и вышел.
К рассвету Богдан доставил в Кремль Рюриковичей и их уцелевших людей.
Возы въехали через задние ворота, тихо… Дмитров сидел прямой, смотрел поверх голов и на вопросы не отвечал. Меньшой обмяк, как мешок…
— Всю дорогу скулил, — вполголоса доложил Богдан, — про переговоры. Подкупить пытались, про кровь Рюрикову…
— Оба уже никакие, — ответил я. — Отговорились своё.
Меньшой, увидев меня во дворе, замычал и подался вперёд… хотел, видимо, снова торговаться. Я прошёл мимо. Всё, что он мог продать, я уже взял бесплатно.
Братьев посадили в поруб, в дальнюю камеру, отдельно от прочих. К дверям я поставил глухонемых слуг… Пусть князья хоть охрипнут… эти уши серебром не купишь и жалостью не проймёшь. Но главное, эти уши потом ничего никому не перескажут.
После этого я пошёл к Марии Борисовне.
Она стояла у окна в своей опочивальне. Уже переодетая, причёсанная, только тени под глазами выдавали эту ночь.
— Ты говорила с ней? — спросил я.
Вместо ответа она подошла… и положила голову мне на грудь. Просто положила и замерла. Я стоял столбом, не зная куда девать руки.
— Ты снова спасаешь меня, — тихо сказала она.
— Маша, — произнёс я. — Это ещё не конец. Нам надо поговорить с Марией Ярославной.
— С ней сейчас митрополит Кирилл.
Внутри у меня ухнуло и оборвалось.
— ЧТО⁈
— Он пришёл её исповедовать… сказал, душа её в смятении, а долг пастыря… Дмитрий, что…
Я уже не слушал. Я выскочил из опочивальни и побежал… По переходам, через две лестницы, мимо шарахающихся караульных.
Дурак. Какой же я дурак… я ведь сам ещё ночью подумал про подол чёрной рясы. Подумал и отложил на потом…
У дверей дальней комнаты стояли двое моих. Вытянулись.
— Владыка велел не мешать таинству…
Объяснять им, что бывает за такие таинства, времени не было. Я вышиб дверь ногой.
И увидел картину, которую буду помнить всю жизнь.
Митрополит всея Руси стоял коленом на постели… и обеими руками давил подушку на лицо Марии Ярославны. Ряса задралась, клобук съехал набок… Старуха ещё жила. Ноги её колотили по перине, а её пальцы рвали чёрный рукав…
