Переломный год (СИ) - Смирнов Роман

Лампа погасла. Он встал, вышел из кабинета. В коридоре часовой вытянулся; Бек прошёл мимо, не глядя. Спустился по лестнице, сел в машину. Шофёр, не спрашивая, повёз на Далем, домой.

В машине было тихо. За окном шёл Берлин, ещё не затемнённый, с фонарями и редкими прохожими, не знающий, что его рейхсканцлер едет домой с тремя папками и что завтра к девяти утра ему предстоит выбрать, какую из двух рук отрубить.

Глава 27

Пятнадцатое мая

Самолёт поднялся с Чкаловского аэродрома в шесть утра. Ли-2, переоборудованный под личный борт: в салоне сняли лавки и поставили два кресла, столик, зашторенные окна. Власик сидел в хвостовом отсеке, за переборкой, и оттуда не выходил, потому что знал: когда Волков летит один, он хочет быть один, и Власик научился не путать охрану с присутствием.

Внизу плыла Россия. Сперва подмосковные леса, серо-зелёные, в утренней дымке. Потом Владимирская равнина, распаханная, мокрая от недавнего дождя. Потом — за Горьким — Волга, широкая, майская, в разливе. Волков смотрел в окно и думал о том, что летит делать.

Он летел смотреть, как впервые на территории этой страны расщепится атом.

Можно было не лететь. Курчатов прислал бы доклад, сухой, на полстраницы, с цифрами и подписью. Этого хватило бы. Но Волков решил лететь сам, и решение это было не государственным, а солдатским: есть вещи, которые нужно видеть своими глазами, потому что потом, когда придётся принимать решения, основанные на этих вещах, память о собственных глазах весит больше, чем память о чужом докладе. В Сирии ротный говорил: «Не верь бумажке, верь тому, что видел сам.» Ротный погиб под Алеппо в пятнадцатом, а фраза осталась и работала до сих пор.

К полудню самолёт пошёл на снижение. Внизу лежал Урал: хребты, покрытые тёмным хвойным лесом, между ними — узкие долины, речки, посёлки. Аэродром был военный, грунтовый, обнесённый колючей проволокой в два ряда. На полосе стояли два истребителя прикрытия и чёрная «эмка», присланная с объекта.

По трапу он спустился быстро. Воздух был другой, не московский, не кабинетный. Холодный, хвойный, с привкусом влажного камня. Уральский май, на две недели отстающий от московского: берёзы только начинали зеленеть, а на северных склонах ещё лежали языки серого ноздреватого снега.

У «эмки» ждал генерал-майор Завенягин, начальник строительного управления объекта. Козырнул. Волков молча сел в машину. Власик сел рядом с водителем. Поехали.

Объект №11 располагался в распадке между двумя увалами. Снаружи — ничего примечательного: забор, вышки, бетонная дорога, два барака, административное здание. Если смотреть с воздуха — военный склад или небольшая воинская часть. Реактор стоял под землёй, в бетонном подвале, вырытом строительными батальонами и заключёнными из Тагиллага. О заключённых Волков знал: подписал распоряжение о привлечении в марте сорок второго. Они копали котлован, не зная, для чего. Потом их перевели обратно, а котлован залили бетоном и закрыли сверху земляной насыпью.

Курчатов ждал у входа в административный корпус. Худой, в мятом тёмном костюме, без галстука, борода аккуратно подстрижена, но лицо серое от недосыпа. Ему было сорок лет, а выглядел он на все пятьдесят. Волков подумал: год назад, когда они виделись в последний раз, Курчатов был моложе на десять лет. Реактор съел эти годы.

— Товарищ Сталин. — Курчатов протянул руку. Волков пожал. Рука была сухая, горячая, с мелкой дрожью в пальцах, которую Курчатов пытался скрыть и не мог.

— Игорь Васильевич. Рассказывайте.

Они пошли по коридору: Волков, Курчатов, Власик на три шага позади. Завенягин остался наверху: его допуск кончался у двери подвала.

Он говорил на ходу, быстро, чуть сбивчиво, как человек, который слишком долго готовил этот разговор и теперь торопится выложить главное, пока не перебили.

— Кладка собрана, товарищ Сталин. Графитовые блоки, между ними — урановые стержни. Загрузка завершена полностью. Регулирующие стержни — из кадмия, вводятся сверху. Когда стержни полностью погружены, они поглощают нейтроны и реакция не идёт. Когда извлекаем — нейтроны попадают в уран, начинается деление, выделяется энергия и новые нейтроны, которые делят следующие ядра. Цепная реакция.

— И вы сегодня хотите извлечь стержни полностью.

— Да. Вчера мы провели предварительный эксперимент: извлекли стержни на восемьдесят процентов. Нейтронный поток вырос, но остался ниже критического. Сегодня — полное извлечение. По расчёту группы Зельдовича, реакция станет самоподдерживающейся примерно при девяноста четырёх процентах извлечения. У нас есть запас.

— Что может пойти не так?

У лестницы, ведущей вниз, он остановился. Лампочка в проволочном плафоне освещала бетонные стены. Пахло сыростью, графитовой пылью и чем-то химическим, едким.

— Реактор может не выйти на критический уровень — если расчёт Зельдовича неточен, если в графите слишком много примесей, если нейтроны утекают через стенки быстрее, чем мы рассчитали. Тогда мы увеличим загрузку и повторим через две-три недели. Аварийный вариант — неуправляемый разгон: реакция идёт быстрее, чем мы можем ввести стержни обратно. Вероятность крайне мала, но она не нулевая. Поэтому мы установили аварийный стержень с электромагнитным замком: при превышении потока замок срабатывает автоматически, стержень падает в активную зону и гасит реакцию почти мгновенно.

— Почти мгновенно, — повторил Волков.

— Доли секунды.

Сержант Волков из Ростова не разбирался в ядерной физике. Он знал одно: в документальном фильме, который он смотрел в казарме, такой же реактор заработал в Чикаго в декабре сорок второго, и через два с половиной года над японским городом поднялось облако, которое убило десятки тысяч человек в первые секунды. Между щёлканьем счётчика в подвале и этим облаком — два с половиной года, несколько заводов, несколько тысяч инженеров и одно решение, которое примет не физик, а тот, кто сидит за столом с зелёной лампой. И этот человек сейчас спускался по бетонной лестнице, держась за перила.

Лестница привела не в реакторный зал, как Волков ожидал, а в узкое помещение, отделённое от зала бетонной стеной в полтора метра толщиной. Операторская. Стена справа была глухая, без окон; стену слева занимало смотровое окно из толстого свинцового стекла, забранного снаружи стальной решёткой. За окном, в соседнем зале, под низким бетонным потолком, от пола до потолка стояло сооружение, похожее на гигантский чёрный куб, сложенный из блоков. Графитовая кладка. Она была матово-чёрной, с серебристым отливом в свете ламп, и казалась мёртвой — какой и должна была казаться, пока стержни внутри неё стояли полностью погружёнными.

В операторской вдоль окна тянулся пульт управления: несколько приборов, стрелочные индикаторы, рубильники. За пультом сидели трое: молодой человек в очках (Волков потом узнал, Флёров), ещё один, примерно того же возраста, худощавый, быстроглазый, с блокнотом, в котором строчки формул шли мельче типографского шрифта (Зельдович), и женщина в рабочем халате, которая записывала показания приборов в журнал.

В углу, у стены, на табурете, стоял прибор, похожий на чёрную коробку с круглым циферблатом и тонкой стрелкой. От прибора шёл провод к датчику, выведенному в реакторный зал через гильзу в бетоне; второй провод — к наушникам, висевшим на крючке.

— Нейтронный счётчик, — сказал Курчатов.

У пульта он переговорил с Флёровым, проверил показания приборов, заглянул в журнал. Потом обернулся.

— Мы готовы, товарищ Сталин.

— Начинайте.

Курчатов сел за пульт. Положил руки на рычаги управления стержнями. Зельдович встал рядом с блокнотом. Флёров надел наушники счётчика и поднял руку — готов. Женщина в халате приготовила секундомер.

— Извлечение стержней. Начинаю. — Голос Курчатова был ровный, негромкий, но в бетонном подвале каждое слово звучало отчётливо. — Стержень номер один — на десять процентов.

Щелчок рычага. Гул электромотора, тянущего стержень вверх. Стрелка на приборе дрогнула, но осталась на фоне.