Переломный год (СИ) - Смирнов Роман

— Чуть выше фона, — доложил Флёров.

— Стержень номер два — на десять.

Ещё один щелчок, стрелка сдвинулась чуть дальше.

— Растёт. Незначительно.

Дальше медленно, по десять процентов. Курчатов извлекал стержни поочерёдно, как хирург, который режет слой за слоем, проверяя каждый. После каждого шага — пауза, замер потока, запись в журнал.

К середине извлечения поток ощутимо вырос. На семидесяти процентах он шёл уже в разы выше фонового. Волков протянул руку к наушникам, висевшим на крючке рядом со счётчиком. Флёров вопросительно посмотрел на Курчатова; тот коротко махнул рукой — можно.

Он надел наушники. В них стучало, негромко, неравномерно, как стучит дождь по жестяной крыше: тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук. Щелчки — распады ядер, и за каждым летят нейтроны, попадают в соседние ядра, раскалывают их, рождают новые. Физика, о которой сержант из Ростова знал только одно: она закончится грибом над городом.

Снял наушники, отдал Флёрову.

— Восемьдесят процентов, — сказал Курчатов. — Вчера на этом уровне мы остановились. Сегодня идём дальше.

Он посмотрел на Волкова. Не за разрешением, Курчатов имел разрешение, подписанное красным карандашом. Посмотрел так, как смотрят перед тем, как сделать то, что нельзя будет отменить. Волков кивнул.

— Девяносто процентов.

Рычаг. Гул. Стрелка поползла. В наушниках, которые Флёров снова прижимал к уху, стук стал чаще, гуще, перешёл в дробь.

— Поток растёт. Устойчиво.

Зельдович посмотрел в свой блокнот. Потом на прибор. Потом снова в блокнот. Что-то быстро написал и показал Курчатову. Курчатов прочёл, сверил с показанием прибора.

— Расчётная критическая точка.

Рычаг сдвинулся на последние деления. В подвале стало слышно, как гудит графит, не механически, а изнутри, глухим, низким звуком, который скорее чувствовался, чем слышался. Стрелка на приборе перестала ползти — она пошла сама, ровно, без толчков, вверх.

— Рост устойчивый. Линейный.

Зельдович поднял голову от блокнота. «Самоподдерживающаяся», сказал он тихо, почти для себя. Взгляд Курчатова прошёл по приборам, по кладке за стеклом. Потом он медленно убрал руки с рычагов, положил их на стол и повернулся к Волкову.

— Товарищ Сталин. Цепная реакция устойчива. Реактор вышел на критический режим. — Голос был ровный, но руки, лежавшие на столе, дрожали так, что это было видно за три метра.

Он молчал, глядя через свинцовое стекло на чёрный куб, на приборы, на стрелку, которая ползла вверх уже без помощи человека, движимая тем, что происходило внутри урановых блоков. На пульте слева отдельная стрелка термопары, до сих пор лежавшая на нуле, дрогнула и пошла вверх — кладка нагревалась. Это было похоже на дыхание, ровное, мерное, самостоятельное. Куб дышал.

— Введите стержни обратно, — сказал Волков.

Он повернулся к пульту и начал вводить стержни. Стрелка замедлилась, остановилась, пошла вниз. Дыхание затихло. Через минуту поток вернулся к фоновым значениям. Куб стоял молча, чёрный и тёплый.

Все встали почти одновременно: Курчатов из-за пульта, Зельдович от стены, Флёров снял наушники и повесил на крючок. Женщина в халате дописала последнюю строку в журнале и поставила время: 14:47.

Он повернулся к Курчатову и пожал ему руку, задержав на секунду.

— Игорь Васильевич. Поздравляю. Теперь послушайте. Вы сделали первый шаг. Я знаю, куда ведёт дорога после этого шага. Вы тоже знаете. Мы оба знаем, что в конце этой дороги — оружие, которое может уничтожить город за одну секунду. Я не хочу его применять. Но если у немцев оно появится раньше, чем у нас, выбора не будет. Поэтому: работайте дальше. Следующий этап — плутоний. Сколько?

Курчатов помолчал, провёл рукой по бороде, собираясь с мыслями.

— Для промышленного получения плутония нужен реактор большей мощности. Этот — экспериментальный, его мощности достаточно для доказательства принципа, но не для наработки. Нужен второй реактор, в разы мощнее. И радиохимическое производство для выделения плутония из облучённого урана. На проектирование и строительство — полтора-два года.

— Полтора.

В глазах физика не было страха, было что-то другое, более сложное: понимание того, что цифра, которую он только что назвал, сейчас станет приказом, а приказ станет сроком, а срок съест ещё годы жизни, как съели предыдущие два.

— Полтора, товарищ Сталин. Попробуем.

— Не попробуем. Сделаем. Доклад о проекте второго реактора мне на стол к первому июля. Ресурсы — через Берию, как прежде. Людей — по вашему списку, без ограничений.

— Понял.

Волков кивнул, развернулся и пошёл к лестнице. Власик отлепился от стены, где простоял весь эксперимент, не понимая ни слова, но и не пытаясь понять, и двинулся следом.

На полпути к лестнице Волков остановился и обернулся.

— Игорь Васильевич.

Курчатов поднял голову.

— Никто из присутствующих не покидает объект в течение двух суток. Ни звонков, ни писем, ни телеграмм. Завенягин обеспечит. Через двое суток режим обычный. Ясно?

— Ясно, товарищ Сталин.

У выхода из операторской дежурный в брезентовой робе поднёс к рукаву его кителя прибор, похожий на трубку с циферблатом. Стрелка качнулась и встала. «В пределах фона, товарищ Сталин,» — сказал дежурный, не поднимая глаз. Точно так же проверили Власика, потом самого Курчатова, потом дежурный написал что-то в журнале и расписался.

Лестница, коридор, солнечный свет. Он сел в «эмку». Завенягин, ждавший у машины, козырнул, и Волков, не садясь, сказал ему: «Генерал, двое суток карантин. Никто не выходит, не звонит, не пишет. Отвечаете лично.» Завенягин ответил «Есть» — и машина тронулась.

В самолёте Волков сел в кресло, откинул спинку и закрыл глаза. За переборкой Власик молчал. Моторы ровно гудели. Самолёт шёл на запад, к Москве.

Четырнадцать сорок семь. В две сорок семь дня, пятнадцатого мая сорок третьего года, на Урале заработал первый советский ядерный реактор. Сержант Волков из Ростова присутствовал при этом в теле человека, которому шёл седьмой десяток. Между этими двумя людьми не было ничего общего, кроме одного: оба понимали, что мир после сегодняшнего дня стал другим, и оба предпочли бы, чтобы этого не случилось.

Но выбора не было. Под крылом плыл Урал, тёмный, хвойный, в вечерних тенях. Гряды уходили на север, сколько хватало глаза, и на каждой из этих гряд мог стоять завод, мог прятаться объект, могли жить люди, для которых слово «плутоний» ничего не значило и ещё много лет не будет значить. Они жили, работали, рожали детей, умирали от болезней и от войны, и ни один из них не знал, что сегодня в подвале на уральском объекте стрелка прибора поползла вверх сама, без помощи человеческой руки, и это означало, что через полтора-два года у страны появится оружие, способное сжечь город.

Он открыл глаза. За окном темнело. Скоро Москва, Чкаловский, машина до Кунцево. Завтра доклад Василевского по Кривому Рогу. Послезавтра, может быть, ответ от Черчилля через Майского. Война не останавливалась на один день ради того, что случилось в подвале на Урале — ей нужны были дивизии, снаряды, марганец, и всё это было важнее стрелки на приборе, потому что война — это сегодня, а стрелка — это послезавтра. Но послезавтра наступит.

Самолёт снижался. В окне показались огни — тусклые, зачехлённые светомаскировкой, но живые. Он застегнул китель, надел фуражку. За переборкой зашевелился Власик.

Через двадцать минут «эмка» везла его по ночному шоссе. Никто не говорил. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, и деревья уходили назад, одно за другим, как дни. Дача была близко. Волков думал о стрелке, которая ползла вверх сама, и о городе, который когда-нибудь сгорит за одну секунду, и о том, что он сделал всё возможное, чтобы этот город не был русским.

На столе в Кунцево лежала свежая сводка. Он прочёл первую строку, ещё стоя: «По данным агентурной разведки ГРУ, зафиксировано начало переброски моторизованных дивизий противника из района Дувра в восточном направлении через Кале». Бек решил. Кент ослабнет, Кривой Рог получит подкрепление, и задача стала труднее.