Я стояла у края оврага, вцепившись в палку. Спуститься казалось безумием: земля скользкая, нога горит огнём при каждом шаге. Но оставить его там… неизвестного, живого, опасного — было ещё страшнее.
Я осторожно опустилась на одно колено и, опираясь на палку, начала спуск. Каждое движение отдавалось в лодыжке пронзительной болью, от которой перехватывало дыхание. Губы сами собой шептали ругательства, а глаза метались: а если он очнётся прямо сейчас, схватит меня? Вдруг у него под полой нож?
Под ногами хлюпала грязь. Я скользнула раз, другой, едва удержалась, вонзив палку в землю. Всё тело дрожало и от холода, и от страха, но я упорно продолжала спускаться, пока не оказалась рядом с мужиком. Он лежал неподвижно, чуть на боку. Лицо показалось мне неопрятным, на щеках и подбородке темнела щетина и пятна грязи. На виске виднелась кровь. Я задержала дыхание и медленно протянула руку к его тулупу. Сердце билось так громко, что казалось, он сейчас услышит и распахнёт глаза.
— Давай, — прошептала я себе. — Давай…
Пальцы нащупали карман. Ткань была грубой и мокрой от сырости. Я вцепилась сильнее и, зажмурившись, сунула руку внутрь. Пальцы нащупали холодный предмет. Я вытащила его и вздрогнула: в ладони лежал карманный револьвер!
Преодолев отвращение и страх, я продолжила обшаривать тулуп мужика. Нашла несколько копеек и рублей, скомканную бумажку и потрёпанную, помятую визитную карточку, на которой не смогла разобрать ничего в темноте. В другом кармане обнаружился свёрток с табаком и несколько спичек, а также складной ножик с деревянной рукоятью.
Я прижала находки к груди, чтобы не потерять. Боль пронзила лодыжку с новой силой, когда я попыталась встать, и я чуть не застонала, прикрыв рот ладонью, чтобы не выдать себя. Опираясь на палку, я начала медленно подниматься к повозке, решив сперва освободить лошадей, а уже потом думать, что делать с тем, что нашла. Я знала, что стрелять не умею, и в этом смысле пистолет был хуже палки. Но пока он в моих руках, из него не сможет выстрелить кто-то другой.
Уже когда я доползла, извалявшись в грязи, до вершины оврага, услышала позади себя слабый стон.
Чёрт!
Стремительно обернувшись, не смогла ничего толком разглядеть и принялась быстрее перебирать палкой, чтобы подойти к лошадям. Те запутались в собственной упряжи и нервно, испуганно ржали. Я даже не знала, с какой стороны подступиться, и решила довериться наитию. Уж вожжи, которые держали их, я как-нибудь перережу.
Достав отнятый у мужика нож, я принялась пилить кожаные уздечки, ремни и ещё бог весть что. Лошадь сперва вздрогнула, но, почувствовав свободу, перестала дёргать головой и, судорожно обнюхав меня, тихо фыркнула. Я шептала ей что-то успокаивающее, не зная ни единого подходящего слова, — скорее для себя, чем для неё.
Пока освобождала вторую, раздумывала, не забраться ли мне верхом?.. И отправиться обратно? Я примерно могла прикинуть, в какую сторону ехать, ориентируясь по расположению экипажа. Но седла не было, я понятия не имела, как держаться верхом, да и на лошадь с трудом бы забралась: не позволила бы лодыжка. Я приложила ладонь к щиколотке и ощутила, как та опухла.
Чёрт.
Лошадей пришлось отпустить, и те умчались, только грязь из-под копыт летела. Я же осталась одна и застучала зубами от страха. И от холода, который медленно проникал под пальто. А я ведь ещё вынарядилась на этот глупый ужин... платье тонкое, совсем не греет, а подол его давно набряк, испачкался и только мешался под ногами.
Обрежу, — мрачно хмыкнула я. У меня теперь и нож, и револьвер. Правда, последний для меня как мёртвому припарки, но всё лучше, чем в руках противного мужика.
Чей очередной стон привёл меня в чувство. Подхватив палку, я посмотрела, в какую сторону был повёрнут экипаж, и заковыляла в противоположную. Мы ехали из Москвы, значит, сейчас я возвращаюсь в неё.
Жаль, я понятия не имела, как долго находилась взаперти и сколько километров — вёрст! — мы преодолели. Шла я медленно, как черепаха, а в какой-то момент поняла, что по лицу текут слёзы обиды и боли. Уже запоздало подумала, что можно было вернуться и связать лошадиной упряжью страшного мужика. Все мы хороши задним умом.
Но я не была уверена, что рискнула бы спуститься к нему ещё раз. Тем более, когда он начал стонать и приходить в себя. А духу причинить ему вред у меня всё равно не хватило бы.
С трудом перебирая ноги, я ковыляла по разбитой, ухабистой дороге, пока в один миг даже воздух не задрожал от пронзительного, яростного крика, который пробрал меня до костей, и лесное эхо донесло до меня вопль.
— В-Е-Е-Е-Е-РА-А-А-А!
И я поняла, что должна идти быстрее!
Глава 54
Князь Урусов
Пока мы тряслись в экипаже, направляясь к Хитровке — телеграмма в Тверь уже была благополучно отправлена — я думал, не следует ли навестить невесту и выяснить, не имеет ли она отношения к случившемуся. Если бы только можно было разорваться и присутствовать в двух местах одновременно.
Из экипажа мы вышли за пару улиц до начала Хитровки и немного прошли пешком. Я не хотел рисковать кучером и лошадьми. Их могли украсть, его — ограбить и ударить по голове. А ночь только начиналась, и нам многое нужно было успеть сделать.
Давыдов упрямо шагал рядом и хмуро оглядывался, постоянно поправляя воротник плаща.
— Что за отбросы… — скривился он, когда мы проходили мимо мадмуазелей, предлагавших вполне определённые услуги.
— Говори тише, — велел я сквозь зубы. — Не хватало ещё сейчас нарваться на их «кота»*.
Михаил бросил на меня странный взгляд, но я не стал пояснять.
Хитровка встретила нас густым запахом дыма, кислого пива и человеческого пота. Узкие переулки, облупившиеся дома, чёрные дыры подворотен — всё это было привычным пейзажем московского дна. В резком свете керосиновых фонарей мелькали лица. Слышались глухие окрики, женский смех, гулкие шаги по деревянным настилам.
Мы проходили всё глубже в хитровские переулки. Давыдов, нервно косясь по сторонам, всё плотнее закутывался в плащ, а я лишь прибавлял шагу.
— Куда мы, собственно, идём? — спросил он, когда впереди мелькнул красноватый отсвет фонаря и донёсся гулкий звон посуды.
Я криво усмехнулся.
— В «Каторгу».
— В каторгу?!
— В трактир, — пояснил я сухо. — Но, по сути, ты не так уж ошибся. Там сидят такие же ссыльные и каторжные, только беглые или условные.
Я вспомнил, как впервые оказался там по делу: дверь, из которой валил пар, гул голосов, хриплая гармошка, перемежаемая женским визгом. И всё это сопровождалось сдавленными воплями, когда в углу очередные отчаянные с ножами в руках выясняли, кто сегодня не попадёт домой.
Мы свернули к невзрачному одноэтажному строению. Дверь приоткрылась, и в лицо дохнуло перегаром, жаром, дымом. Внутри кто-то тянул дикую песню, перебиваемую хохотом и звоном бьющейся посуды.
— Чёрт возьми… — пробормотал Давыдов, морщась. — Ты уверен, что нам сюда?
— Уверен.
Я толкнул дверь и вошёл первым, чувствуя на себе десятки взглядов. Каторжане, воры и налётчики, «коты» с марухами*, фраера... Так и представлял выпуск утренней газеты, если бы, на свою беду, здесь нашёлся газетчик. Только вот такие в подобных заведениях не задерживалась, так что я мог быть спокое.
Я шагал уверенно, не останавливаясь и не смотря по сторонам. Нашёл свободный стол у стены и шумно, вальяжно опустился на лавку, ударил ладонью по столешнице. Давыдов повторил в точности и небрежным движением скинул плащ. Вот и хорошо. Быстро привык и втянулся.
Не успели мы обменяться ни словом, как рядом возник долговязый парень в коротком пиджачке. Лицо худое, глаза прищурены, в уголках рта застыла ухмылка.
— Господа, — протянул он, — по адресу ли пожаловали? Тут у нас не гостиница.
Я посмотрел на него.
— Я князь Урусов, слышал о таком?
Незнакомец растянул тонкие губы в оскале. Он облокотился на стол, почти нависая надо мной, и сказал с издёвкой.
