— Держись, голубчик, — глухо выговорил над моим плечом Робек.
Всё было готово. Я приставил было нож к коже и в это самое мгновение начал замечать неладное.
Шея под моими пальцами раздулась туго, плотно, будто под кожу набили пакли. От простого удушья такой тугости не бывает. А по коже, вокруг того самого места, куда я целил нож, проступали крохотные багрово-чёрные точки.
Я знал эти точки. Так лопаются сосудики, когда стенки их источены изнутри.
— Что медлите? — резко бросил Робек. — Он уходит!
Нет… Нельзя торопиться. Тут крылось что-то ещё помимо удушья. Что-то серьёзное!
— Михаил Алексеевич… — сдавленно выдохнул за спиной Никитин.
А времени у меня не оставалось вовсе. Панкрат уже и хрипеть перестал, только сипел еле слышно, и синева ползла от губ к щекам. Секунд шестьдесят — и мозг его начнёт умирать.
Резать надо было сейчас, сей же миг, или не резать вовсе.
Я стиснул рукоять. Приставил лезвие к натянутой коже, под самой перепонкой.
— Ну⁈ — голос Робека хлестнул над ухом. — Он уходит, Салтыков!
Вариантов два. Либо зарежу, либо спасу.
Когда лезвие, наконец, принялось рассекать кожу, в моей голове метался лишь один вопрос.
Что же я упускаю?
Глава 20
Раздумывать было уже некогда, и рука решила за меня сама. А точнее, мой разум и тело принялись действовать одновременно, независимо друг от друга.
Опытная рука сама вдавила лезвие в натянутую кожу, а разум продолжал искать ответ на поднятый вопрос.
Разрез вышел короткий и точный, в самый палец длиной. Кожа разошлась, показалась бледная перепонка меж хрящами, и я рассёк её одним движением. Под ножом коротко свистнуло. Воздух рванулся в открытое горло, и грудь Панкрата судорожно, жадно поднялась.
— Дышит, — выдохнул кто-то за спиной.
Я вставил в разрез очищенное перо, придержал, чтобы края не сомкнулись. Синева на лице у парня дрогнула и начала отступать от губ. Робек навис над раной, и я услышал, как он с шумом перевёл дух, будто сам до этой минуты не дышал.
— Пошёл воздух, — не веря собственным глазам, проговорил он тихо. — Пошёл, батюшки…
Однако я его облегчения не разделял. Мне было ясно, что на том беда ещё не закончилась. Что-то осталось… Что-то мы ещё не решили.
Я глядел на крохотный разрез и ждал беды, сам не зная какой.
И она пришла тотчас.
Из-под пера выступила кровь. В этом не было ничего дурного, кровит всякая рана. Но кровь эта не собиралась в каплю и не сворачивалась. Она текла ровно и обильно, тёмным ручейком, будто в жилах у парня плескалась подкрашенная вода вместо крови. Я прижал к ране край чистой тряпицы. Обычно этого довольно, чтобы кровь придержать. Тряпица набухла в единый миг.
— Что там? — Робек подался ближе. — Кровь?
— Течёт и не унимается, — ответил я.
Я тронул пальцем край разреза, чтобы свести его поплотнее, и кожа поддалась под пальцем не так, как должна. Здоровая ткань упруга, а эта расползлась, мягкая и рыхлая. Я понял, что если возьмусь сшивать, нитка прорежет её насквозь, как гнилую тряпку, и станет только хуже.
Вот оно! То самое, что мы упускали с самого начала. Хорошо, что я вовремя это осознал.
Остаётся только одно средство. Грубое и старое, какое я в своём веке пускал в ход разве что в самой безвыходной беде.
Прижать и держать, пока кровь сама не уймётся.
— Никитин, корпии сюда. Да побольше! И тряпиц чистых, — не оборачиваясь, бросил я.
Он сунул мне в руку ком корпий. Я скатал его в тугой валик, приложил к ране по краям пера и надавил двумя пальцами. Осторожно, чтоб не пережать само перо, иначе Панкрат снова задохнётся. Кровь и воздух сошлись в одном крохотном разрезе, и мне предстояло трудное дело: воздух пропустить, а кровотечение — унять.
— Голову ему набок держите, — велел я Робеку. — Чтоб кровь в горло не натекла. Захлебнётся.
Робек молча повернул парню голову, придержал ладонью. Из-под моих пальцев ещё сочилось, корпия набухала, я менял валик и давил снова, раз за разом. Минуты тянулись, спина взмокла, пальцы затекли и заныли.
— Долго так держать будем? Что думаете, Михаил Алексеевич? — глухо спросил Робек.
— Сколько понадобится. У иного кровь свернётся в минуту, у этого своя беда. Не стоит ждать скорой остановки.
И я уже знал почему. Знал! Но расскажу правду чуть позже. Сейчас важнее всего сосредоточиться на больном.
Панкрат дышал через перо, часто и мелко, но дышал. Синева сошла, лицо из мертвенного сделалось просто бледным. Воздух ровно посвистывал в трубочке, и этот тонкий свист говорил мне, что парень пока держится.
Давил я, кажется, целую вечность, хотя прошло не больше четверти часа. И кровь начала сдаваться. Струйка обмелела, корпия перестала промокать насквозь. Я отнял пальцы, выждал. Рана больше не текла, лишь влажно темнела по краям. Держит всё-таки!
Обошлось!
Я разогнулся и тяжело выдохнул. Рубаха на спине липла к телу.
— Ну, — промолвил Робек. — Вроде отошёл от края парень. Не могу только понять, что с ним такое. Отчего же кровь как вода?
Я оттянул Панкрату губу, заглянул в рот, и увиденное лишь подтвердило догадку. Дёсны у него набухли и побагровели, отстали от зубов, и стоило тронуть — выступила кровь. По коже под челюстью проступали те же чёрно-багровые крапины, что напрягли меня у самого разреза.
— Цинга, Михаил Михайлович, — сказал я. — Скорбут. Голодал он, поди, всю зиму на сухарях да пустых щах, без свежего куска. От худой пищи тело изнутри подгнивает. Дёсны кровят, сосуды рыхлеют, кожа в крапинах, а раны не держат крови и не заживают. Оттого я и медлил, не хотел резать. Просто чувствовал неладное, вот и всё. Но решение всё же в итоге принял верное. Иначе бы он задохнулся, тут даже сомневаться не стоит.
Робек глядел на меня, и в лице его проступало что-то похожее на стыд.
— Цинга, — повторил он медленно. — А ведь верно. Я её на Камчатке навидался, у промышленных и казаков. Как же я её сразу не признал… Если бы знал, точно бы предупредил вас, что резать опасно!
— Резать всё равно пришлось бы. Зато теперь знаем, чего беречься.
Я поднялся, кликнул подлекаря и велел ему бежать к торговцу за сушёной хвоей да кислой ягодой, а на поварне добыть квашеной капусты и рассола. Выбрал хвою именно потому, что в ней витамина С гораздо больше, чем в лимонах и других цитрусовых. От неё толку больше будет.
— Дальше всё решит питьё и еда. Почти как и при всех болезнях, — сказал я Робеку. — Отвар хвойный да рассол капустный. А если сыщется клюква с морошкой, совсем хорошо будет. Поить помалу, но часто, всякий день. Дней через десять кровь загустеет, дёсны подживут, и рана затянется. Раньше не выйдет. Тело изнутри чиниться будет. А это дело небыстрое.
Робек теперь смотрел на меня иначе. Уверен: он и сам частично понимал, как нужно лечить больного.
Но уж точно не было ему известно о существовании витамина С. О том, что цинга из-за его недостатка берётся. В этом здесь пока никто не смыслит.
Главный лекарь явно хотел задать мне ещё много вопросов, но решил это отложить.
У дверей, за спинами лекарей, стоял Штосс. Он не подошёл и слова не проронил, только смотрел, поджав губы, и не было в его взгляде ни радости за спасённого, ни привычной желчи. Он что-то прикидывал. Я знал, что даром мне эта операция не пройдёт, да думать о нём сейчас не осталось сил.
Панкрата унесли на койку и укрыли, а я наказал перо в горле не трогать. Он спал, если можно назвать сном это тяжёлое забытьё, и грудь его ровно ходила под одеялом.
Живой, уже хорошо. А дальше разберёмся.
Главное, что вытащили парня с самого края грубой хваткой да упрямством и никакого чуда тут не понадобилось.
* * *
К полудню больница успокоилась. Панкрат спал на своей койке, дышал через перо ровно, и я велел Никитину не отходить от него, поить хвойным отваром, как принесут, по глотку. Сам я вышел на воздух, в больничный двор, где под голыми липами стояла тишина и с Невы тянуло сырым холодом. Руки всё ещё гудели после давешней хватки.
