Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

— Твоя взяла, балерина. Искусство требует жертв.

Сборы ускорились до предела, напоминая слаженный танец. Ал быстро влез в свежую, хрустящую рубашку, не глядя завязывая идеальный узел галстука. Лера в это время вихрем пронеслась по комнате, влезая в платье и собирая в сумку пуанты и термос.

На кухне они столкнулись у плиты. Ал спас сбегающий кофе, щедро плеснул обжигающий напиток в две чашки. Они выпили его стоя, обжигаясь, переглядываясь и не в силах сдержать улыбок. Между ними всё еще искрило так, что можно было зажечь спичку.

В прихожей хирург рывком накинул на плечи свое кашемировое пальто и помог Лере влезть в тяжелую зимнюю одежду. Уже открывая входную дверь, он прижал ее к косяку, быстро, но собственнически целуя в губы.

— Вечером я заберу тебя из театра, — его баритон звучал хрипло и обещающе. — И мы продолжим наш… консилиум.

— Ловлю на слове, доктор, — Лера лукаво блеснула глазами и первая шагнула за порог, в холодное, суетливое московское утро.

Морозный воздух обжег лицо, стоило Алу выйти из подъезда. Москва встречала утро понедельника густым снегопадом и деловитой суетой. Дворники ожесточенно скребли широкими лопатами по асфальту, а спешащие на работу люди кутались в тяжелые воротники, оставляя за собой облачка белого пара.

Черная «Волга» ждала своего хозяина у тротуара, припорошенная за ночь свежим снегом. Ал привычным жестом смахнул пушистую шапку с лобового стекла, открыл тугую дверцу и опустился на промерзшее кожаное сиденье.

Мотор завелся с пол-оборота, ответив сытым, ровным рокотом. Пока печка набирала силу, прогоняя по салону первые волны тепла, хирург потянулся к приборной панели. Его длинные пальцы крутнули блестящую ручку штатного приемника.

Раздался тихий щелчок, короткое шипение эфира, и салон наполнился знакомыми позывными радиостанции «Маяк». Следом зазвучал поставленный, до скрипа правильный голос диктора, вещающий о перевыполнении плана на металлургическом комбинате и надвигающемся антициклоне. Ал чуть поморщился и покрутил колесико настройки правее, уходя с официальной волны. Сквозь легкий треск пробился густой, бархатный баритон Муслима Магомаева, поющий о снеге и любви. Идеальный фон для такого утра.

Машина плавно тронулась с места, вливаясь в неспешный поток советских автомобилей на заснеженном Садовом кольце.

Ал вел «Волгу» расслабленно, одной рукой придерживая тонкий руль. В салоне пахло бензином, нагретым металлом и едва уловимым ароматом сладкой ванили, который Лера оставила на его пиджаке во время их сумасшедших утренних сборов. Хирург чуть заметно улыбнулся, вспоминая ее расширенные от желания глаза, сбивчивое дыхание и то, как отчаянно она цеплялась за его плечи. Это дикое, искрящее напряжение заряжало его энергией лучше любого, даже самого крепкого кофе.

Но чем ближе черная машина подъезжала к монументальному зданию Третьей городской больницы, тем стремительнее менялся взгляд доктора Змиенко.

Мягкая, домашняя поволока бесследно исчезала. В фиалковых глазах появлялась та самая ледяная, хирургическая сталь, перед которой трепетали и партийные боссы, и криминальные авторитеты. Он оставлял романтику и нежность за пределами кованой больничной ограды. Там, за тяжелыми дверями приемного покоя, не было места лирике. Там ждала кровь, чужой страх и его личная, азартная битва со смертью.

Ал припарковал машину на служебной стоянке у главного входа, заглушил мотор и оборвал песню на полуслове. Он поправил воротник кашемирового пальто, взял с пассажирского сиденья кожаный портфель и уверенно шагнул навстречу новому рабочему дню.

Кабинет главного врача Третьей городской больницы встретил Ала тяжелым, спертым духом, в котором причудливо смешались запахи канцелярской пыли, свежей типографской краски утренней «Правды» и резкий, въедливый аромат корвалола.

Борис Ефимович сидел во главе длинного полированного стола, покрытого зеленым сукном, и нервно, ожесточенно протирал массивные роговые очки замшевой салфеткой. Под его воспаленными глазами залегли глубокие тени — судя по всему, выходные у начальства выдались крайне скверными.

По обе стороны от главврача, словно два монументальных, но изрядно потрепанных временем изваяния, восседали столпы местной медицины — профессора Коган и Давыдов. Эти мастодонты советской хирургии, увешанные регалиями и привыкшие работать строго по утвержденным Минздравом протоколам, смотрели на вошедшего Ала с плохо скрываемой смесью глухого раздражения и затаенного страха.

Ал неспешно закрыл за собой тяжелую дубовую дверь. На нем был безупречно выглаженный белоснежный халат, накинутый поверх дорогой импортной рубашки. Он прошел к столу и, проигнорировав приглашающий жест главврача сесть на свободный стул в ряду, вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло у самого окна, закинув ногу на ногу.

— Доброе утро, коллеги, — баритон Змия прозвучал обволакивающе спокойно, резко контрастируя с наэлектризованной атмосферой кабинета. — Судя по вашим лицам, мы не план перевыполнения обсуждать собрались. Кого на этот раз не поделили с горздравом?

Борис Ефимович шумно выдохнул, водрузив очки на переносицу. Его пальцы заметно подрагивали, когда он пододвинул к центру стола пять пухлых картонных папок с историями болезни.

— Альфонсо Исаевич… выходные были просто катастрофическими, — начал главврач, и в его голосе явственно проступили извиняющиеся нотки. — По скорой и по спецлиниям поступили пятеро тяжелейших больных. От двоих уже открыто отказались в Первой Градской, сославшись на отсутствие мест. Еще троих привезли напрямую к нам по звонку сверху. Ситуация… критическая.

Профессор Коган, грузный мужчина с седой эспаньолкой, тяжело откашлялся и вступил в разговор, перебивая начальство:

— Ситуация не критическая, Альфонсо Исаевич. Она абсолютно безнадежная. Мы с Марком Яковлевичем изучили анамнез и снимки. Хирургическое вмешательство во всех пяти случаях нецелесообразно. Риск летальности на столе превышает девяносто процентов. Если мы возьмем их в операционную и они там останутся, отделение не просто лишат премии. Нас всех отправят под трибунал, учитывая статус некоторых… пациентов.

Ал чуть приподнял бровь. Он медленно достал из кармана халата помятую пачку «Винстона», вытащил сигарету и, не спрашивая разрешения, с сухим щелчком чиркнул бензиновой зажигалкой.

Профессора возмущенно переглянулись — курить в кабинете главврача строжайше запрещалось, но сделать замечание этому молодому, пугающе гениальному выскочке никто так и не решился. Сизый дым медленно поплыл к высокому потолку.

— Продолжайте, Марк Яковлевич, — Ал стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, стоявшую на краю стола. — Огласите весь список тех, кого вы решили похоронить заживо ради красивой квартальной отчетности.

Лицо профессора Давыдова пошло красными пятнами от нанесенного оскорбления, но он сжал челюсти и потянулся к папкам, сухо, протокольным тоном зачитывая диагнозы:

— Первый. Солист филармонии. Множественные оскольчатые переломы гортанных хрящей после ДТП. Единственный выход по протоколу — экстренная трахеостомия с удалением связок. Жить будет, петь и говорить — никогда.

Второй. Слесарь с оборонного. Осколок станины в грудной клетке. Уперся в дугу аорты. Одно движение скальпелем — и массивное кровотечение, которое мы не остановим.

Третий. Врожденная патология кишечника с некрозом. Ребенок номенклатурного работника высшего звена. Мальчик неоперабелен в силу возраста и потери веса.

Четвертая. Женщина, двадцать шесть лет. Обширное внутреннее кровотечение по гинекологии. Мы предлагаем радикальную экстирпацию, чтобы спасти жизнь, но родственники угрожают судом.

И пятый… — профессор запнулся, бросив быстрый взгляд на бледного главврача. — Пятый в спецблоке. Сопровождение из комитета. Проглотил инородный предмет, капсулу с неизвестным химикатом. Капсула застряла у привратника желудка. Оперировать вслепую, не зная свойств вещества, — самоубийство для всей бригады.