— Саша, у нас две машины забирают, в
— Не знаю. В распоряжение района, говорят. Бумага пришла.
Не было печали; вот уж воистину — пришла беда, отворяй ворота.
— А опилки?
— Вот и я спрашиваю — а опилки?
— Кто бумагу подписал?
Она назвала фамилию.
— Пока ничего не отдавайте. Конечно, машины не прячьте и с милицией не деритесь. Если приедут, да ещё и с мантадами — отдайте. Но прежде я попробую разобраться.
Я положил трубку — вот, пожалуйста, ещё одна строчка в сводном листе.
Машины нужны фронту, но и нам для дрожжей тоже и вот попробуй объясни, чья необходимость важнее.
Наверное, прежде я всё ещё думал, как технолог — сколько автоклавов, сколько чанов, сколько кубометров, каков выход сахара в гидролизате, кислотность сусла, вес сухих дрожжей на выходе; а теперь приходилось считать совсем иначе.
Шофёр, слесарь, ремонтник, полуторка, исправный насос или компрессор — каждая такая единица могла решить судьбу нескольких сот килограммов продукции в сутки.
На улице коротко взвыла сирена — и тотчас оборвалась. Нет, это не воздушная тревога — где-то рядом проверяли сигнал, все уже знали.
В последнее время я всё чаще и чаще думал совсем не о дрожжах, нет.
Семья — мама, сестрёнка, отец. Все они здесь, в городе. Отец отказался эвакуироваться со своим заводом, мама, само собой, тоже, отправлять Лизу одну в неизвестность…
А сейчас я разом представил себе это — холодная квартира, обледенелая лестница, ни света, ни воды, буржуйка с выведенной в заколоченное и занавешенное одеялами окно; бледная исхудавшая мама делит хлеб, в котором половина — Василием Ивановиче разработанной гидроцеллюлозы, способной лишь ненадолго обмануть желудок, отец приходит со смены совершенно обессиленный, Лизёнок говорит, что не голодна, чтобы оставить кусок взрослым.
Я резко встал — нет. Вот этого не будет, не должно быть.
Именно поэтому мне требовались сейчас не сорок тонн и даже не пятьдесят — мне требовались двести, но не потому, что такую цифру записали в обкоме.
Потому что среди этих двух миллионов были трое моих, и я не собирался зимой смотреть им в глаза, объясняя, что сделал всё, что мог.
Мне нужно было сделать ещё больше.
До обеда удалось вернуть Вале одну из машин, и это была уже победа.
Двух аппаратчиков тоже пока оставили на местах — «до особого распоряжения». Формулировка мне не нравилась, но выбирать не приходилось.
Со слесарем получилось хуже — он действительно ушёл добровольцем, и препятствовать этому я никак не мог.
Пришлось искать замену.
Я подумал немного и позвонил Михаилу Ивановичу — не шибко охотно, потому что явленные им способности заставляли подозревать его в связях с врагом рода человеческого и, увы, отнюдь не Гитлером.
— Слушаю вас, Александр Сергеевич. Очень рад, что не забываете.
— Да лучше уж бы забывал, — сказал я.
В трубке послышался короткий смешок.
— Понимаю, понимаю. Вы ко мне обращаетесь, когда все иные способы решения вопроса уже исчерпаны, так?.. И не хотите зря меня беспокоить, верно?.. Ничего, Александр Сергеевич, беспокойте, не стесняйтесь. Работа наша такая. Город защищаем мы пусть и не на фронте, но кто знает? Как известно, «враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя», — процитировал он Маршака. — Вот мы эти гвозди и обеспечиваем. Впрочем, довольно, не стану тратить ваше время — в чём нужда, Александр Сергеевич?
— Михаил Иванович, у меня слесарь пропал, в истребительный батальон записался.
— А-а. Тогда не пропал. Ушёл.
— Нам от этого не легче, — вздохнул я. — Теперь другой нужен, хороший, знающий. Чтобы насосы понимал, арматуру, трубопроводы. И желательно такой, которого завтра тоже не заберут.
Михаил Иванович ненадолго задумался.
— Когда именно нужен?
Я чуть было не рассмеялся — нормальный человек прежде всего спросил бы, где такого слесаря взять. Михаил Иванович спрашивал, когда он нужен.
— Вчера нужен, как говорится.
— Вчера уже не получится, к сожалению, — без тени иронии отозвался мой собеседник.
— Тогда сегодня, если можно.
— Сегодня можно.
— Михаил Иванович, простите, а у вас что, слесари в шкафу лежат? — не удержался я.
— Нет, — совершенно серьёзно ответил он. — В шкафу у меня бумаги лежат, а слесари по артелям работают.
— И у вас всегда найдётся лишний?
— Лишних людей не бывает, Александр Сергеевич. Бывают люди, которых пока используют не там, где они нужнее.
Вот это уже куда больше походило на него.
— Есть один мастер, — продолжил Михаил Иванович. — Пятьдесят семь лет, с ногой не совсем хорошо, поэтому в батальон его не возьмут. До артели много лет на заводе работал, насосы знает. Характер, правда, скверный.
— Мне на нём не жениться.
— Как скажете, Александр Сергеевич. Куда посылать?
Я назвал адрес.
— Запишите — Лапшин Фёдор Семёнович. Я предупрежу.
— Михаил Иванович, вот честное слово, когда всё это закончится, вы мне объясните, откуда у вас всё берётся.
— Ничего у меня само собой не берётся, Александр Сергеевич. Искать надо.
Он ответил безо всякого самодовольства, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете.
Я уже начинал подозревать, что, если попросить Михаила Ивановича достать живого мамонта, он для начала деловито уточнит, к какому часу тот нужен и напомнит, что надо не забыть заказать оному мамонту временный пропуск.
К вечеру количество бумаг на моём столе удесятерилось; я едва выкроил время поработать со штаммами — потому что Василий Иванович всё-таки сумел добиться от ГИПХа того самого этилметансульфоната — мутационного агента, так что я надеялся ещё улучшить дрожжевой продуцент.
Телефон звонил почти без перерыва, мы с Леной едва успевали отвечать.
Как-то так само собой получилось, что главный наш штаб организовался в кабинете, отведённом под комитет комсомола.
К концу дня кадровый кризис, как сказали бы в моё время, начал разворачиваться вовсю. Сообщения о мобилизациях и зачислениях в ополчение шли потоком; у громадного большинства никакой брони не было, да люди и сами её не желали. Канонада гремела уже совсем близко; не требовалось никаких сводок, чтобы понять — враг у ворот.
И именно в этот момент дверь открылась.
— Александр Сергеевич здесь?
Лена, сидевшая за соседним столом, медленно подняла голову.
В дверях стояла Наташа Говорова — с большой папкой в руках.
А выражение лица — такое довольное, что мне сразу стало ясно — явилась не просто так.
— Здесь, — сказал я. — Что случилось?
— Ничего. Наоборот, — папка легла передо мной. — Я добилась, людей с дрожжевой программы пока не тронут. Да-да, ваших людей, которых вы с утра вернуть пытаетесь.
Я уставился на неё.
— Откуда вы…
— Александр Сергеевич, — сказала Наташа с преувеличенной укоризной, — я всё-таки в райкоме работаю.
Лена за моей спиной очень аккуратно положила карандаш на стол — правда, звук получился куда громче, чем следовало.
— Это на всех? — спросил я, открывая папку.
— На тех, кого успели включить в список. Остальных надо подать завтра с утра. Здесь форма, здесь подпись райкома. Но предупреждаю — это только отсрочка, не бронь.
— И то хлеб. Спасибо, Наташа.
— Не за что. Давайте остальных, попробую провести и их.
— Лен, у тебя список…
— У меня, — отозвалась она. Поднялась и положила перед Наташей несколько листов.
— Благодарю, — сказала та.
— Пожалуйста, — и обе улыбнулись, но так, что мне почему-то сразу захотелось отойти подальше, лучше всего — оказаться вообще совсем в другом помещении и желательно с крепкими замками.
— Я тогда завтра утром занесу дополненный список сама, — сказала Наташа.
— Вам совсем не обязательно… — начал я было.
— Александр Сергеевич, — оборвала она меня, — вы опять собираетесь объяснять мне, что обязательно, а что нет?..
