Она решительно захлопнула папку.
— До завтра, товарищи, — и вышла.
Я проводил её взглядом и повернулся к Лене — та старательно что-то писала, не поднимая головы.
Я решил, что спрашивать её сейчас ни о чём не буду — жить ещё хочу.
4 сентября 1941 года
В Смольный нас с Василием Ивановичем вызвали после обеда.
Эволюция Смольного завершилась окончательно. Он теперь больше всего походил на настоящую крепость; люди в гражданском исчезли окончательно, на каждой лестничной площадке стояли красноармейцы, пропуск проверили столько раз, что к концу я его даже прятать перестал.
А ещё люди здесь знали больше, чем сообщали по радио — это сразу было видно по лицам.
В коридоре нас перехватил Поляков.
— Проходите быстрее. Вас уже ждут.
Нас ввели в большую комнату, с длинным столом под зелёным сукном; на стене — карта южных подступов к Ленинграду, сплошь испещрённая цветными отметками. Красное Село, Пушкин, Павловск, Колпино, Мга, Шлиссельбург.
Мга —на ней я невольно задержал взгляд.
Где-то там, точнее уже не там, а неизвестно где на южной дуге, продолжал существовать — надеялся я — мой вагон с сепараторами.
Но сегодня явно было не до него.
Попков сидел ближе к середине стола, рядом Алексей Александрович Кузнецов, ещё несколько знакомых мне по прежним совещаниям людей. Военных было четверо или пятеро; фамилий большинства я не знал. Директора заводов, транспортники, снабженцы.
Во главе же стола сидел сам Жданов.
Живого Андрея Александровича я видел впервые и, наверное, именно поэтому несколько секунд просто смотрел на него.
На фотографиях и в хронике Жданов всегда оставался частью истории блокады — одним из тех людей, что намертво срослись со Смольным, Военным советом, картами фронта и сводками. А теперь этот человек сидел в нескольких шагах от меня, листал бумаги, поправлял очки и время от времени что-то коротко помечал карандашом.
Жданову сейчас было всего сорок пять, но выглядел он заметно старше. Полное лицо казалось донельзя усталым, под глазами лежали тяжёлые тени.
Я слишком хорошо знал, что дело не только в тяжелейших новостях последних недель, отступлениями и потерями. Со здоровьем у Андрея Александровича было плохо ещё до войны — сердце, давление, целый букет хронических болезней, о которых потом напишут во всех подробностях. А теперь к ним прибавились почти непрерывная работа, недосып и новости, становившиеся хуже с каждым днём.
Ему предстояло пережить блокаду, я это знал, но, глядя на него сейчас, невольно удивлялся — как.
Мы с Шарковым сели почти в самом конце.
Совещание продолжалось без всякого вступления.
— … значит, семь переводов передаёте Октябрьской дороге немедленно, — говорил Кузнецов. — Остальные пять изготовить до десятого. И не рассказывайте мне про металл — две тонны полосового железа сто на тридцать вам выделят.
Кто-то у противоположного конца стола начал было что-то объяснять, не соглашаясь.
— Выделят две тонны, — повторил Кузнецов, закрывая дискуссию. — Следующий вопрос.
Стрелочные переводы, а, проще говоря — железнодорожные стрелки, только не один рычаг и два остряка, как обычно представляет неспециалист, а целый комплект пути с крестовиной и всем хозяйством. Без них можно иметь сколько угодно рельсов, но состав с одного пути на другой не перегонишь.
Семь — прямо сейчас, ещё пять — за шесть дней; до войны такие вещи, наверное, планировали кварталами.
Теперь считали днями, потому что мелких вопросов не было больше.
Следующим оказался завод имени Степана Разина и я сразу насторожился — там уже работали наши установки.
— Предложение по крупяному производству подготовлено, — сказал Попков. — Развернуть в солодовне. Оборудование временно взять с мелькомбинатов имени Ленина и Кирова.
Тут я, признаться, удивился — как это так, снять оборудование с работающих мельниц? Зачем разукомплектовывать мелькомбинаты, чтобы собирать ещё одно производство в другом месте?
Жданов, однако, спросил совсем о другом:
— Какая мощность, Пётр Сергеевич?
— Шестьдесят-семьдесят тонн крупы в сутки, Андрей Александрович.
— А сроки пуска какие?
— Пятнадцатого сентября. «Продмонтаж» должен закончить монтаж четырнадцатого.
— Что снимаете с мельниц?
Попков заглянул в бумагу.
— Обоечные машины, сепараторы, овсюгоотборники, вентиляторы, рассев, автоматические весы. С мелькомбината имени Ленина ещё центрифуга и сорок метров самотечных труб.
Теперь стало немного понятнее — вальцовые станки основного помола, сердце мельницы, не трогали, забирали оборудование для очистки, обдирки, сортировки — как раз то, из чего можно собрать отдельную линию для крупы.
— А Кирова не посадим? — спросил кто-то.
— Не посадим, — ответил Попков. — Комбинат недогружен. Ему же дополнительно даётся переработать пятьсот тонн овса на крупу за счёт имеющейся недозагрузки.
— А я всё-таки не понимаю, — сказал кто-то из военных. — То у вас, товарищи, недогруз, то, наоборот, новая линия нужна?
— Мельничных мощностей в городе пока больше, чем удаётся загрузить обычным потоком сырья, — вступил Клеменчук. — При этом на складах лежит овёс, ячмень, другое зерно, которое тоже следует как можно быстрее переработать на крупу.
А солодовня «Степана Разина» сама по себе почти готовая половина зерноперерабатывающего предприятия — зерно там можно и принимать, и хранить, и обрабатывать, и сортировать.
Жданов недовольно поморщился, подня руку, прекращая спор.
— Значит, шестьдесят-семьдесят тонн в сутки, Пётр Сергеевич?
Попков кивнул, а я невольно сравнил с нашими собственными показателями — вся раскиданная по Ленинграду дрожжевая сеть, шесть десятков установок— давала около сорока тонн.
А здесь одним решением собирались получить шестьдесят — настоящее промышленное производство. Вот почему так важно было вновь попытаться получить дрожжевой завод.
— Транспорт занаряжен? — спросил Жданов.
— Так точно — и для перевозки оборудования и затем для зерна.
— Проследите, пожалуйста, чтобы был. А то бумажку подпишут, а на деле машин как не было, так и нет, — недовольно сказал Андрей Александрович, и я его прекрасно понимал, потому что ещё вчера за каждую машину я готов был драться чуть ли не лично.
Потом перешли к металлу и тысячи тонн пошли то в одном направлении, то в другом.
Сталь одной марки — Кировскому заводу, другую — заводу № 232, слитки перебросить отсюда туда, прокатку для иногородних потребителей прекратить.
Ага, какие уж тут «иногородние потребители»…
Однако оказалось, что это не просто так — сталь этих самых «иногородных» зафондирована, заактирована и её нельзя вот так вот просто перебросить с одного завода на другой, даже решением члена Политбюро и первого секретаря обкома А. А. Жданова.
А потом заговорили об обороне — словно намеренно не ставя её первым вопросом, хотя все прекрасно понимали, что не будет обороны и не нужными станут тогда все остальные темы.
Здесь тон изменился и совершенно отчётливо.
Обсуждали рабочие формирования. Районы докладывали количество людей, имеющееся вооружение, организацию обучения.
И с оружием оказалось хуже всего. Список того, чего не хватало, похоже, готов был тянуться бесконечно — винтовки, патроны, пулемёты, гранаты, противотанковые средства, даже пресловутый шанцевый инструмент, изъятый в своё время у Ленлеспромтреста.
Я вспомнил вчерашний отряд — рабочие куртки, кепки, несколько винтовок и длинная самодельная пика у одного из бойцов; никто за этим столом не находил в это ничего удивительного.
— Куда ж вы безоружных людей посылать-то собрались⁈.. — в сердцах бросил кто-то из военных.
— А танки чем останавливать будем? — отозвался человек справа от Попкова. — Сознательностью?
