Москва плавилась под солнцем, асфальт размягчался, люди прятались в тени. А в кабинетах Кремля и на Лубянке продолжалась невидимая война.
Якира освободили третьего июня — тихо, без огласки. Сергей распорядился отправить его в санаторий под Москвой, подальше от столицы и от Ежова. Врачи докладывали: состояние тяжёлое, но жить будет. Если не трогать.
Уборевича не арестовали — приказ Сергея оказался сильнее интриг наркома. Командующий Белорусским округом продолжал службу, хотя и знал, что висел на волоске.
Но Сергей понимал: это временная передышка. Ежов не сдастся. Машина, которую он создал, требовала жертв — и если не военные, то кто-то другой.
Пятого июня пришёл ответ.
Поскрёбышев положил на стол утреннюю сводку:
— Товарищ Сталин, за последние сутки арестованы сорок семь человек. Партийные работники, хозяйственники, инженеры.
Сергей пролистал списки. Имена, должности, обвинения. «Троцкизм», «вредительство», «антисоветская агитация» — стандартный набор.
— Кто санкционировал?
— Местные органы НКВД, товарищ Сталин. В рамках текущих операций.
Вот оно. Ежов сменил тактику. Если нельзя бить по верхам — бить по низам. По тем, за кого некому заступиться.
Сергей отложил сводку.
— Вызови Ежова.
Нарком явился через час — спокойный, даже благодушный. Как будто ничего не произошло.
— Товарищ Сталин, вызывали?
— Садись. Объясни мне эти аресты.
Ежов взял сводку, пробежал глазами.
— Текущая работа, товарищ Сталин. Выявление враждебных элементов на местах.
— Сорок семь человек за сутки. Это — текущая работа?
— По сравнению с прошлым месяцем — даже меньше, товарищ Сталин.
Сергей смотрел на него. Ежов не моргал, не отводил взгляд. Уверенный, спокойный.
Или играющий уверенность.
— Николай Иванович, мы говорили о доказательствах. О том, что нельзя арестовывать без реальных оснований.
— Основания есть, товарищ Сталин. По каждому делу — показания, свидетельства.
— Выбитые показания?
— Полученные в ходе следствия.
Игра в слова. Бесконечная, изматывающая игра.
Сергей встал.
— Я хочу видеть материалы. По каждому из этих сорока семи. Завтра на моём столе.
Ежов чуть дёрнулся.
— Товарищ Сталин, это большой объём работы…
— Справишься. Или — найду того, кто справится.
Молчание.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— Свободен.
Материалы привезли на следующий день — две коробки папок.
Сергей читал весь вечер и всю ночь.
Сорок семь дел. Сорок семь судеб.
Инженер из Харькова — арестован за «вредительство». Доказательства: авария на производстве из-за изношенного оборудования.
Директор школы из Саратова — арестован за «антисоветскую агитацию». Доказательства: донос соседа, который хотел его квартиру.
Бухгалтер из Ленинграда — арестован за «троцкизм». Доказательства: в двадцать седьмом году подписал какую-то петицию.
Та же картина, что и в делах военных. Доносы, оговоры, выбитые показания. Никаких реальных доказательств.
Сергей откладывал папки одну за другой, делая пометки.
К утру — итог: из сорока семи дел тридцать два были очевидной фабрикацией. Ещё десять — сомнительными. Только пять имели хоть какие-то реальные основания.
Тридцать два невиновных человека. За одни сутки. В одном городе.
А сколько таких по всей стране?
Седьмого июня Сергей вызвал Молотова.
— Вячеслав, нужно поговорить.
Они сидели в кабинете на даче. Двери закрыты, охрана — снаружи.
— Слушаю, Коба.
— Я изучил дела по последним арестам. Тридцать два из сорока семи — фабрикация. Это — один день, один город. Представь масштаб по стране.
Молотов снял очки, потёр переносицу.
— Я знаю, Коба. Все знают. Но что ты предлагаешь?
— Остановить это.
— Как?
— Комиссия по пересмотру дел. Массовая проверка. Освобождение невиновных.
Молотов покачал головой.
— Это невозможно. Тысячи дел, десятки тысяч. Кто будет проверять? Сколько времени это займёт?
— Сколько нужно — столько и займёт.
— А Ежов? Он не позволит.
— Ежов сделает то, что ему скажут.
Молотов отложил очки на стол, сцепил пальцы — жест, который Сергей научился читать: Молотов готовился возражать всерьёз.
— Коба, ты понимаешь, что происходит? Ты идёшь против системы, которую сам создал. Против людей, которые верят, что делают правое дело. Против страха, который держит страну.
— Страх — плохой фундамент. На страхе ничего не построишь.
— На чём тогда?
Сергей помолчал.
— На доверии. На справедливости. На понимании того, что государство защищает людей, а не уничтожает их.
Молотов усмехнулся — невесело.
— Это — идеализм, Коба. Красивые слова. А реальность — другая.
— Реальность можно изменить.
— Можно. Но какой ценой?
Сергей не ответил.
Он знал цену. Видел её каждый день — в глазах Ежова, в страхе членов Политбюро, в избитых лицах заключённых.
Но другого пути не было.
Восьмого июня — совещание по экономике.
Серго докладывал о состоянии промышленности. Цифры были тревожными: производство росло, но медленнее плана. Качество падало. Аварии участились.
— Причины? — спросил Сергей.
— Кадры, товарищ Сталин, — Серго выглядел измученным. — За последний год мы потеряли тысячи специалистов. Арестованы, уволены, сбежали. Заменить их некем.
— Сколько именно?
Серго открыл папку.
— Только по Наркомату тяжёлой промышленности — более трёх тысяч человек. Директора заводов, главные инженеры, начальники цехов. Люди с опытом, которых не заменишь выпускниками техникумов.
Сергей кивнул.
— Список. Кого можно вернуть — составь список.
Серго поднял глаза.
— Вернуть?
— Освободить из-под ареста. Тех, кого посадили по ложным обвинениям.
— Но это тысячи людей, товарищ Сталин…
— Начни с самых важных. С тех, без кого производство встаёт. Сто человек, двести — сколько сможешь обосновать.
Серго смотрел на него — с надеждой, которую боялся показать.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. Мне нужны танки и самолёты, а не пустые цеха. Если для этого нужно освободить людей — освободим.
Десятого июня Сергей подписал первый список на освобождение.
Сто двенадцать человек. Инженеры, конструкторы, управленцы. Те, без кого промышленность задыхалась.
Ежов принёс список обратно через два часа.
— Товарищ Сталин, это невозможно. Эти люди — осуждённые враги народа.
— Они — осуждённые невиновные. Я изучил дела.
— Но приговоры вынесены…
— Приговоры можно пересмотреть. Отменить. Признать ошибочными.
Ежов стоял неподвижно. Лицо — маска, но в глазах — бешенство.
— Товарищ Сталин, если мы начнём отменять приговоры — это подорвёт авторитет органов.
— Авторитет органов подрывают липовые дела и выбитые показания. Не отмена приговоров.
Сергей встал, подошёл к нему вплотную.
— Николай Иванович, я скажу один раз. Список — выполнить. Сегодня. Если завтра эти люди не будут на свободе — отвечать будешь ты.
Пауза.
Ежов взял список, сложил пополам, убрал в карман. Ни слова.
Двенадцатого июня — первые освобождённые вышли из лагерей и тюрем.
Сергей читал отчёты: люди не верили. Думали — провокация, ловушка. Некоторые отказывались выходить из камер — боялись, что расстреляют «при попытке к бегству».
Понадобились дни, чтобы убедить их: это — правда. Они действительно свободны.
Серго докладывал:
— Тридцать человек уже вернулись к работе. Остальные — в больницах, восстанавливаются. Через месяц — все будут в строю.
— Продолжай. Следующий список — через неделю.
Серго кивнул — коротко, по-военному. Впервые за месяцы в его глазах не было страха.
Четырнадцатого июня — неожиданный визит.
Светлана приехала на дачу вечером, одна.
— Папа, можно с тобой поговорить?
— Конечно. Что случилось?
Они сидели на веранде, смотрели на закат. Тёплый летний вечер, запах цветов, тишина.
