Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил

Алексин писал быстро, мелким почерком. Не перебивал. Только иногда поднимал на меня глаза и задавал вопросы.

Через полчаса он перечитал свои записи, подчеркнул что-то красным карандашом и начал писать набело. Писал он быстро, почти не останавливаясь. Иногда зачеркивал слово и тут же надписывал другое сверху. Потом дал мне править.

Я убрал «героические врачи» и заменил на «врачи городской лечебницы». Убрал «чудесное спасение» и написал «применили новый метод восстановления дыхания». Вычеркнул абзац, в котором Алексин сравнивал угарный газ с «убийцей, крадущимся по трубам». Алексин посмотрел на меня с недоумением, но послушно переписал.

Там, где он написал «бездушные чиновники от медицины», я не тронул. Пусть стоит. Ради этого я сюда и пришел.

Ну и изрядно сократил предложенные Алексиным похвалы врачам. Надо оставаться скромным… хотя не факт, что для таких заметок скромность является благом.

Через час статья была готова. Алексин протянул мне чистовик. Я прочел его целиком, от первой строчки до последней.

Написано было… приемлемо для нашего дела. Писать иначе в этой газетке не получится, с этим надо смириться. Многие эпитеты и обороты Алексин убирать отказался наотрез — мол, читатели не поймут, тогда нет смысла вообще что-то делать. Но факты на месте и медицинских ошибок нет, я проследил. Тон возмущенный, развязанный, но все-таки без истерики. Обычный человек, прочитав это, поймет две вещи: людей спасают новым способом, а чиновники мешают. Лучше сделать статью, наверное, невозможно. И совсем уж откровенно показывать свое презрение к газете мне тоже не стоит.

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК»

Отдел городских происшествий

СМЕРТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ И ЧУДО НА ШПАЛЕРНОЙ!

Бумажная петля на шее задыхающихся, или Доколе академическая наука будет ждать циркуляров?

Позавчерашний день чуть не вписал новую, страшную страницу в летопись столичных несчастий. Во дворе Главной водопроводной станции на Шпалерной улице разыгралась трагедия, едва не окончившаяся пятью гробами.

Пятеро простых тружеников-истопников пали жертвой чудовищной алчности фабричного начальства. Ради копеечной экономии угля дымовые трубы котельной были перекрыты раньше срока. Невидимый убийца — угарный газ — наполнил тесный зольник. Когда несчастных вынесли на воздух, лица их были черны, тела безжизненны, а сердца едва бились. Смерть уже занесла над ними свою косу. Заводской фельдшер, в отчаянии ломая руки, лишь молился, ибо старые, дедовские способы откачивания не давали никакого проку.

И быть бы в Петербурге новым вдовам, если бы не врачи. Эти подлинные служители Гиппократа, бросив все дела, примчались на место катастрофы.

Читатель спросит: что же сделали эти почтенные доктора? Применили ли они тайные заморские снадобья? Отнюдь! Они применили новый метод прямого вдувания воздуха, изобретенный в стенах их собственной больницы. С помощью простой трубки, преодолев спазм, врачи буквально вдохнули жизнь в почерневшие легкие угоревших мужиков. На глазах у онемевшей толпы мертвецы сделали вдох. Все пострадавшие ныне живы, пребывают в палатах одной из городских больниц и благодарят своих спасителей!

Казалось бы, весь ученый медицинский мир должен рукоплескать этому триумфу отечественной науки! Но не тут-то было.

Нам доподлинно известно, что сие грандиозное по своей простоте и эффективности изобретение до сих пор рассматривается в высоких кабинетах. Строгие комиссии, заседающие в уютных креслах Военно-медицинской академии, изволят сомневаться. Почтенные профессора морщат мудрые лбы, перекладывают бумаги и заявляют, что для официального разрешения метода он еще «не до конца проверен»!

Помилуйте, милостивые государи! О какой проверке вы изволите говорить?

Спасенные жизни чернорабочих, которых вытащили с того света из угольной грязи — разве это не статистика? Или академической науке требуются сотни задохнувшихся петербуржцев, чтобы чернил в чернильницах хватило для написания спасительного циркуляра?

Пока академические старцы спорят о параграфах и боятся взять на себя ответственность, земские и городские врачи стоят над задыхающимися людьми со связанными руками. Бюрократическая машина требует идеальных условий, забывая, что смерть не стучится в дверь с канцелярским прошением — она бьет наотмашь.

«Петербургский листок» взывает к совести медицинских светил! Неужели мы позволим канцелярской волоките стоять на пути у живого дела? Спасительная трубка должна быть в саквояже каждого врача и фельдшера Империи, а не пылиться на столах комиссий, ожидая, пока на нее поставят сургучную печать!

Жизнь не ждет, господа профессора. Извольте поторопиться!

— Годится, — сказал я, мысленно поморщившись.

Алексин убрал рукопись в папку и встал.

— Когда выйдет? — спросил я.

— Завтра утром. Если Сергей Николаевич одобрит.

— А он одобрит?

Алексин чуть улыбнулся. Первый раз за все время.

— Да. Поверьте, он одобрит.

Я вышел из редакции на Фонтанку. Было холодно. Начинало темнеть. По набережной дул ветер. Извозчик стоял у моста, я махнул ему и назвал адрес больницы.

В пролетке я откинулся на спинку и закрыл глаза. Сделано. Ну вот и все. Ты пошел к газетчику.

Красиво? Нет. Честно? Нет.

Правильно?

А вот тут наверное да. Спасенные люди дышат. Едят кашу. Жалуются на головную боль. Завтра или послезавтра их выпишут, и они вернутся к своим семьям. Потому что мы были рядом с трубкой в руках.

А у скольких не будет рядом? Пока комиссия неспешно соберет свою статистику, пока журнал «Русский врач» пропустит статью через рецензирование… Сколько людей за это время перестанут дышать? На полу фабрики, в казарме, в избе, на палубе транспорта. И рядом не окажется никого, кто знает, что нужно просто запрокинуть голову, выдвинуть челюсть и вдохнуть воздух в чужие легкие.

Меньшее зло.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота больницы. Я расплатился с извозчиком и вошел во двор.

Неожиданно для меня некоторые читатели в своих комментариях встали на сторону профессуры — дескать, верно те говорят, метод реанимации еще не проверен, нужна статистика и т.д.

Но даже если оставить в стороне то, что герой как бы попаданец, и он принес с собой знания, уже используемые десятки лет, то получится такая картина.

Если метод опирается на законы механики человеческого тела, он должен признаться рабочим. Требовать сотни испытаний для того, что представляет собой простую механическую разблокировку, не наука, а бюрократия и снобизм.

Главная причина смерти пациентов без сознания (от угара, хлороформа и т.д.) — это не отказ самих легких, а механическая закупорка. Когда человек теряет сознание, мышцы расслабляются, и тяжелый корень языка под действием гравитации падает на заднюю стенку глотки, наглухо перекрывая трахею.

Ротоглоточная трубка действует не как лекарство, чье влияние на кровь нужно долго изучать. Она действует как монтировка. Она просто отодвигает корень языка и создает воздушный канал.

Для того чтобы понять, что вода потечет по трубе, если убрать засор, инженеру не нужна статистика. Не надо требовать 100-летних испытаний для дверной петли, чтобы доказать, что она держит дверь.

Метод вдувания воздуха ртом в трубку использует естественную податливость грудной клетки, вот и все. Физиология и механика в этом случае очевидны, и консервативная профессура цепляется за «статистику» не от большого ума, а от нежелания признавать свою неправоту.

Глава 24

Утренний обход прошел без происшествий. Отравленные угарным газом рабочие дышали нормально, без хрипов. Даже тот, что был тяжелее остальных, уже сидел на койке и спокойно жевал хлеб. Второй тяжелый спал. Остальные трое чувствовали себя хорошо и требовали выписки, потому что у них «горит работа» и «они уже здоровы».