Дон (СИ) - Градов Константин

Двадцать девятого августа сорок второго года к двенадцати часам дня восьмёрка эскадрильи возвращалась со второго вылета по обозу противника в районе Орловки.

Цель утром прошла стандартно. По колоннам в обозе мы отработали, эрэсы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода. Зенитки у Орловки работали средние. По моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в стабилизатор без задева тяг. У Захарова — одна в фюзеляж. У Морозова — две в крыло. У Гладкова — одна в стабилизатор. На обратном курсе мы шли по нижнему эшелону на ста пятидесяти метрах над степью, на курсе сто десять, на восток.

К двенадцати десяти мы вышли в полосу Волги.

Полоса Волги в этом районе шла широкой ровной лентой, шириной около двух километров между западным и восточным берегом. С нашей высоты вода была видна не как сплошная синяя плоскость, а как переменная — где темнее, где светлее, с длинными узкими тенями от облаков, которые сегодня шли с северо-запада и стояли над рекой неровными вытянутыми полосами. Восточный берег от воды поднимался невысоко, метров на тридцать-сорок, и по гребню берега шли отдельные кустарники и редкие посадки. Западный берег был круче — обрыв в местах до пятидесяти метров, и за обрывом степь.

На этом участке Волги, ниже Сталинграда на двадцать-тридцать километров, у меня сегодня по нижнему эшелону открылась картина, которой я до сегодняшнего дня с воздуха не видел никогда.

По всей ширине реки, от западного берега к восточному, шёл поток.

Это были не суда. Это были плоты. Они шли по реке плотными вытянутыми группами, с интервалом в десять-двадцать метров между плотами в группе и с интервалом в двести-триста метров между группами. На каждом плоту я с двух тысяч высоты разглядел сверху от пяти до пятнадцати человеческих фигур, серых, неразличимых по полу и возрасту, плотно стоящих или сидящих. Между плотами шли лодки — обычные деревянные четырёхвёсельные баркасы, и в каждой лодке тоже сидели по шесть-десять фигур. Между лодками шли отдельные точки в воде — это были, видимо, люди на каких-то досках или на надувных кругах, на чём попало. К восточному берегу подходили суда побольше — буксиры с баржами, на каждой барже плотно стояла серая масса. От западного берега к воде шли длинные тропы, по которым с обрыва спускались новые группы; на самом обрыве, у каждой тропы, копились скопления людей в ожидании очереди.

Я этот поток видел секунд тридцать, пока мы шли по нижнему эшелону над рекой курсом восток. Потом наша восьмёрка пересекла Волгу, и мы оказались над восточным берегом.

По эфиру я никому ничего не сказал. По нашей полковой манере над целью или над полосой эфир держали только под боевые отметки, и для гражданского зрелища места в эфире не было. Но я знал, что эту картину видели все семеро вместе со мной. У Захарова за моим левым крылом, у Морозова за правым, у Гладкова, Тихонова, Сёмина, Панина, Воробьёва. Михаил у меня в задней — тоже. У него по высоте сектора шло чуть назад, и он эту реку видел дольше, чем я.

Я по правому борту посмотрел один раз — вглядеться. С двух тысяч с воздуха человеческие лица не разглядишь. Я только видел: серая масса, движение, плоты, лодки, тропы. Но я по этой массе знал — в ней женщины, дети, старики, раненые, эвакуированные с заводов, простые жители города и пригородов, бежавшие от двадцать третьего, двадцать четвёртого, двадцать пятого августа. Это были те, кто за неделю выжил под бомбёжкой и теперь шёл через реку на восточный берег.

К двенадцати пятнадцати мы пересекли восточный берег. Под нами теперь шла степь без рек, без поселений видимых, и до полосы Конной по обратному курсу оставалось сорок километров на запад.

В уставах и сводках штаба восьмой воздушной армии в эти дни шли сухие определения: «выход противника к Волге», «массированное наступление», «удержание восточного берега». Гражданское население обозначалось одной строкой: «эвакуация». По нашим вылетам маршруты шли по западным колоннам противника, и Волга обычно оказывалась под крылом на возвратном курсе, в те минуты, когда люди в кабине отвлекались на приборы. Сегодня я попал прямо над переправой ниже Сталинграда, и эти тридцать секунд встали отдельной зарисовкой.

С двадцать пятого августа через эти переправы переправляли тысячи и тысячи — по разным оценкам разведки, то ли сто тысяч за неделю, то ли двести. По нашим сводкам по эвакуации с июня сорок первого такой массы ещё не было: даже из Москвы в октябре, даже из Ленинграда зимой эвакуация шла по железной дороге, по льду, по очереди. Здесь шло другое — без очереди, без железной дороги, на чём попало, под бомбёжкой с воздуха.

На остатке пути я в кабине никакой мысли в голове не держал отдельно. У меня внутри шло одно — фоном, без слов, без картинки. Это не было горе. Это не было гнев. Это была одна непрерывная плотность в груди, которая шла поверх всего, что я в это утро уже делал по работе и что ещё собирался сделать к вечеру.

По карте полёта на возврате у меня по правому борту через пятнадцать минут после Волги пошла серая полоса прифронтового тыла к северо-западу от Конной — посёлки, в которых ещё неделю назад стояли наши, а теперь шла мобильная полоса перехода. По дорогам тянулись отдельные машины — наши полуторки на восток. В этом сегодня была обычная утренняя картина для двадцать девятого августа сорок второго года в полосе шестьдесят второй армии. По общей сумме картин — Волга у меня в голове за один полёт перевесила всё, что я с воздуха видел за лето. Не по числу людей. По форме: впервые с воздуха я смотрел не на врага и не на цель, а на тех, ради кого мы тут стояли.

К тринадцати ноль восьми мы сели на Конной.

С крыла я слез как обычно, не торопясь, и долго стоял у консоли, прежде чем подойти к Прокопенко. Это была не та задержка, которой можно дать формулу — просто за тридцать секунд у меня в голове ничего не сложилось в слова, и я их ждал на земле, чтобы ничего у машины не сказать преждевременно. Михаил в задней спустился медленнее обычного. По его лицу я понял, что переправу он видел дольше и плотнее, чем я, — у него по высоте сектора всё это время шло чуть назад, и Волга в его кадре была шире.

Я вылез из кабины. Прокопенко был у моторного отсека.

— Алексей Петрович. Семёрка как? — он не отрывал взгляда от крыла.

— Пробоина в стабилизатор. Без задева, — я ответил.

— Понял. Заклеим к третьему вылету, успеем.

— Хорошо, Григорий Тихонович.

Прокопенко посмотрел на меня секунду — не как обычно, а чуть дольше. По его лицу я понял, что он сегодня по нашим лицам, по тому, как Морозов выходил из машины медленнее, чем привычно, и как Гладков долго не отстёгивал шлемофон, уже знает, что мы видели над Волгой. Прокопенко был с тыловым эшелоном через северные переправы и в последние трое суток с разведсводкой по беженцам не работал близко. Но по нашим лицам сегодня к посадке он эту картину прочитал.

Он шевельнул подбородком, не уточняя. Потом, не оборачиваясь, обронил негромко, как будто себе:

— Кто-то у нас за это отвечать когда-нибудь будет.

Я остановился на полшага. Прокопенко в полку с осени сорок первого таких фраз не обронял ни разу — у него за два года в полковой работе слова «кто-то у нас» не лежали в речи. По его манере политические оценки шли через работу: пробоина, ремонт, чехол. Сегодня — обронил.

Я ничего не ответил. По нашему полковому правилу — на такую фразу один раз услышать, один раз пропустить, дальше не возвращаться. Прокопенко знал это правило не хуже меня; он сам его и держал с осени сорок первого. Сегодня — обронил, и сам понял, что обронил. К ужину он мне эту фразу не повторил, и за неделю в Конной — тоже. Но я её запомнил.

Я кивнул и пошёл к землянке.

В землянке у меня на столе лежали те же шесть плоских предметов. К столу я не сел — постоял у двери минуту, у дверного просвета, по которому с южной стороны шёл сегодня тонкий поднимающийся жар от полуденного августовского солнца. Землянка нагревалась с южной стороны быстрее, чем с северной, и к часу дня в ней становилось душно.