Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

— Ставь третий диск, — бросил я механику. — «Волна».

Самый сложный алгоритм. Если машина вытянет его после такой встряски — она бессмертна.

Ладонь легла на спусковой рычаг. В голове — пустота. Никаких мыслей о Наполеоне, Сперанском или деньгах.

Нажатие.

Стопор освободил гирю. Чугунная чушка, повинуясь законам физики, потекла вниз, вдыхая жизнь в станок.

Вот за это я и любил эту конструкцию. Никакого лязга пара, дерготни пружин. Гравитационный привод давал абсолютную, масляную плавность. Движение было тихим, шелестящим, словно шелк терся о шелк.

Алмазный резец встретился с медью.

Я склонился над столом, щурясь. Алмаз не скреб — плыл. Из-под резца выходила тончайшая стружка, а на зеркале металла рождался узор.

Линии сплетались, ныряли друг под друга, создавая голографический эффект, от которого у фальшивомонетчиков начнется нервный тик. Муар играл на свету — живой и объемный. Геометрия оставалась безупречной: никаких сбоев, никаких «ступенек».

— Идет… — горячий шепот Кулибина заставил улыбнуться. — Идет, родимая! Как по маслу!

Я нажал на остановку машины. Узор завершен. Шелест оборвался.

Дрожащими пальцами я отжал крепления, поднося пластину к свету. Идеально. Ни единой царапины, сбой ритма отсутствовал полностью.

Взгляды наши пересеклись. Старик осклабился, обнажая прокуренные зубы. Мы сделали это. Вытащили с того света.

— Прячь, — я вернул пластину в карман.

Массивная створка дверей скрипнула, заставив нас вздрогнуть. Толстой сделал шаг в сторону, сохраняя ладонь на эфесе.

В зал вошел человек. Один.

Высокий, сухой, в мундире Горного ведомства, сидевшем как вторая кожа. Золотое шитье на воротнике бликовало.

Обер-мейстер Монетного двора, Андрей Романович Ребиндер. Как я узнал потом.

Он перемещался бесшумно, с кошачьей грацией потомственного чиновника, умеющего материализоваться из ниоткуда и испортить настроение фактом своего существования.

Ребиндер остановился в трех шагах от машины, заложив руки за спину. На лице была маска вежливой брезгливости.

— Доброго дня, господа, — голос сухой, как хруст новых ассигнаций. — Вижу, вы уже… расположились.

Я изобразил скорее приветствие коллеги, чем поклон просителя.

— Финальная отладка.

Ребиндер медленно обошел станок. Его взгляд, скользнув по закопченному кожуху и царапинам, споткнулся о масляное пятно на полу.

— Любопытная механика, — процедил он. — Весьма… затейливая. Рычаги, цепи… Больше напоминает цирковой реквизит, чем серьезное оборудование.

Он поднял на меня холодные, рыбьи глаза человека, пережившего сотни таких прожектеров.

— Надеюсь, мастер, надежность этого агрегата соответствует его вычурности? Здесь, на Монетном дворе, в чести скучные вещи. Станки, работающие по полвека и не требующие… — он поморщился, втянув носом запах сивухи, — … столь экзотических танцев. Вы уверены, что эта капризная барышня не развалится посреди арии?

Укол был профессиональным. Дескать, вы — дилетанты с опасной игрушкой, непригодной для потока. Так говорит система, ненавидящая перемены.

За спиной засопел Кулибин, сжимая кулаки.

— Сложность — плата за безопасность, — ответил я, хмыкая. — Ваши «скучные» станки всем хороши, за исключением одного нюанса: их продукцию подделывает любой талантливый гравер в подвале. А мы привезли сюда решение проблемы. И у этого решения бывает сложная архитектура.

Бровь Ребиндера чуть дрогнула. Тон ему явно не понравился.

— Решение… Посмотрим. Главное, чтобы ваше решение не спалило нам тут все.

Он демонстративно провел пальцем в белой перчатке по краю стоящего поодаль стола. Изучив серую полоску на подушечке, скривился:

— Пыльно. Господа, это Парадный зал. Государь прибудет с минуты на минуту. А у вас тут… атмосфера кузницы. — Он развернулся к жмущимся у стены рабочим. — Почему машина не накрыта? Вид этой копоти оскорбит взор Его Величества. Накрыть. Немедленно. И откройте окна, проветрите. Дышать нечем.

Он командовал спокойно и уверенно.

— Барчук крахмальный, — прошипел Кулибин мне в ухо. — Дал бы я ему по шее…

— Спокойно, Иван Петрович. — Я не сводил глаз с обер-мейстера. — Пусть командует пылью. Это его уровень. Железом командуем мы.

Раздав указания, Ребиндер снова повернулся к нам.

— Что ж, удачи, господа. Она вам понадобится. Государь сегодня не в духе… — он выдержал многозначительную паузу. — Впрочем, сами увидите.

Развернувшись, он вышел, оставив шлейф ощущение собственной неполноценности.

Рабочие поспешно набросили на машину тяжелое зеленое сукно, и магия исчезла. Посреди зала снова громоздилась непонятная куча. Поправляя манжеты, я глубоко вздохнул.

Снаружи нарастал шум: топот множества ног, звон шпор, приглушенные голоса.

Толстой у дверей выпрямился. Створки распахнулись настежь.

Первым в зал ворвался Сперанский. За ним тянулся шлейф мундиров: министры, советники, генералы. Вся имперская верхушка, вершившая судьбы миллионов, сгрудилась в дверях ради взгляда на чудо-машину и тех смертников, что рискнули притащить её во дворец сразу после бойни.

Рядом со Сперанским, чеканя шаг, двигался Алексей Андреевич Аракчеев. Лицо военного министра излучало бдительность. Маленькие колючие глаза мгновенно выхватили нашу группу, просканировали Кулибина и, мазнув по мне, уперлись в укрытый сукном станок. Его целью был беспорядок. И мишень нашлась: пятна сажи на паркете, запах гари, помятый Толстой. Аракчеев брезгливо дернул носом, будто в парадной зале сдохла кошка.

Чуть поодаль, сливаясь с тенью колонны, возник капитан Воронцов. Он держался подчеркнуто прямо, правда успел мне подмигнуть, подбадривая.

Шум голосов оборвался. Слухи о перестрелке обогнали наш экипаж. Взгляды вельмож игнорировали машину, сверля нас: мои руки, окровавленные бинты Кулибина, лохмотья мундира Толстого. Мы стояли как живые улики необъявленной войны.

Пока Сперанский, обмениваясь короткими репликами с Аракчеевым, сокращал дистанцию, Воронцов тенью скользнул к дверям, где держал оборону Толстой. Сквозь шум шагов до меня долетели обрывки фраз.

— Доложили, — губы Воронцова едва шевелились. — Семеро. Наших трое. Жестоко.

Толстой, не поворачивая головы, продолжал буравить взглядом толпу сановников.

— Профессионально. Это не лихие люди с большой дороги. Шли цепью, прикрывали друг друга. Дисциплина. Кто-то натаскивал их месяцами.

— Трупы уже изучаем, — капитан чуть подался вперед. — Лица битые, зубов нет, однако руки… ладони без мозолей. Не работяги. И оружие. У одного нашли пару пистолетов. Английские, штучной работы.

Скула Толстого дернулась. Такие игрушки выписывают, дарят на юбилеи и хвастаются в английских клубах. Душегуб с подобным стволом — все равно что крепостной в горностаевой мантии. Нонсенс.

— Кто?

— Круг широк. Тем не менее, след ведет в высокие кабинеты. Возможно, люди Ростопчина — они давно точат зуб на любые новшества. Либо «партия старой гвардии» при дворе Марии Федоровны, недовольная возвышением Саламандры. Иезуитов тоже не сбрасывай со счетов — у них к просвещению свои вопросы.

— А французы? — процедил граф.

— Вероятно. Фуше любит загребать жар чужими руками. Наймитов могли купить через третьих лиц. Или даже наши дорогие купцы-старообрядцы, которым машина встала поперек горла. Слишком много врагов у нашего мастера, Федор Иванович. Слишком много.

— Найду, — пальцы Толстого сжались на эфесе, побелели костяшки. — Вытрясу душу из каждого оружейника в городе. Потребуется — сам в каждый клуб зайду. С черного хода.

Они замолчали. Я же больше удивлялся тому, что эти двое неплохо ладили. И это еще с учетом того, что они стрелялись. Я не могу понять причины их сближения. Но то, что они не враги друг другу немного утешало.

Приблизившись, Сперанский утратил часть своего лоска. Тени под глазами усилились, переносицу прорезала глубокая морщина, хотя осанка оставалась безупречной — государственный механизм, застегнутый на все пуговицы.