Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Александр смотрел долго. В глубине глаз что-то дрогнуло. Он наверняка знал всех недоброжелателей. И понимал мою правоту.

— Независимость… — произнес он задумчиво. — Дорогой товар. — И повернулся к подходившему к нам Сперанскому. — Михаил Михайлович. Безопасность мастера и его работы — отныне вопрос государственной важности. Я не желаю слышать о «нехватке людей» или «процедурных сложностях».

Сперанский поклонился. Лицо непроницаемое.

— Будет исполнено, государь.

— И еще, — взгляд императора сместился на Воронцова и Толстого. — Мне нужны имена. Не слухи, не догадки. Имена заказчиков. Переверните город, загляните в каждую щель, но найдите того, кто посмел устроить войну на моих улицах.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — вместе ответили они.

Александр снова повернулся ко мне. Теперь он улыбался. Шаг назад, в центр круга. Голос окреп, требуя внимания всего зала.

— Сей труд, — слова заполнили пространство, отражаясь от сводов, — коий мы ныне зрели, есть подвиг, достойный не меньшей чести, нежели ратный. Ибо защищает он не границы наши, но саму кровь государственную — казну.

Зал стих.

— Человек, дарующий нам такой щит, не может оставаться простым ремесленником. — Взгляд Александра скользнул по лицам. — Господин Сперанский, я утверждаю ваш проект указа об учреждении особого звания — «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Оно дарует право ставить наш герб на изделиях и выводит обладателя из-под любой юрисдикции, кроме нашей собственной. И я повелеваю: первым это звание присвоить мастеру Григорию.

По рядам прошел вздох — явная зависть. Революция. Одной фразой император вырвал меня из пищевой цепочки, где меня мог сожрать любой чиновник, и водрузил на вершину. Лицо Аракчеева осталось бесстрастным, но глаза сузились в щели. Он ненавидел, когда власть раздавали в обход его рук.

Поклон вышел глубоким.

— Благодарю, Ваше Величество.

Церемония свернулась. Александр направился к выходу, увлекая за собой пеструю реку свиты. Зал стремительно пустел.

Локти уперлись в станину, веки смежились. В голове шумело.

— Ну что? — голос Воронцова прозвучал совсем рядом. — С повышением. Теперь ты у нас важная птица. Только знаешь… такие птицы первыми с ветки падают, когда дует ветер.

Глаза пришлось открыть. Воронцов стоял рядом и задумчиво смотрел на машину.

— Спасибо, Алексей. Умеешь подбодрить…

— Слушай внимательно, Гриша. — Он перебил и заговорил тихим шепотом. — Ты сейчас думаешь, что победил. Патент, защита, герб… Решил, что теперь они от тебя отстанут? — Кривая усмешка искривила губы. — Черта с два. Раньше ты был простым талантливым выскочкой, мешавшим кому-то набить карман. Тебя хотели пугнуть, ну, может, прирезать в подворотне. А теперь ты — символ, любимчик царя. Теперь тебя будут ненавидеть всерьез.

Он махнул подбородком на дверь, за которой скрылись министры.

— Половина из них сейчас прикидывает, как бы тебя половчее свалить. И следующий удар будет не топором по деревяшке. Им плевать на железо. Они будут бить по тебе, по твоим друзьям, репутации, ядом, клеветой, подлогом — чем угодно.

Я поморщился.

— Так что не расслабляйся, «господин Поставщик». Война только начинается. И поверь, набережная Мойки тебе еще раем покажется.

Тяжелый, мужской хлопок рукой по плечу, и Воронцов двинулся к выходу.

В пустом зале витал запах дорогого парфюма и сивухи. Взгляд упал на отражение в медной пластине с идеальным узором. Из зеркала на меня смотрел триумфатор. Правда ложка дегтя от Воронцова портила картину.

От автора: Друзья, не забывайте ставить ❤️, если история Григория Вам нравится. «Сердечки» дают автору обратную связь, указывая на верность выбранного им пути))))

Глава 4

Свалившийся на голову титул «Поставщик Двора Его Императорского Величества» вместо ожидаемого золотого парашюта обернулся стопудовой наковальней на шее. Надеялся, что гербовый орел на вывеске распугает шавок, однако вышло ровно наоборот: блеск золота сработал подобно куску сырого мяса, брошенному в псарню.

Рутина душила беспощадно. Заказы пошли валом, напоминая мутный, всесметающий сель, где каждой купчихе третьей гильдии срочно требовалось «что-то от Саламандры» для утирания носа соседке. Пришлось спешно нанимать людей и расширять штат. Я метался между столом с эскизами и верстаком, изо всех сил стараясь удержать марку.

Во дворе, в мастерской, тоже творилась чертовщина: Иван Петрович, похоже, объявил войну сну. Его «чугунная дура» — двигатель — рычала и плевалась копотью чуть ли не круглые сутки, заставив дворника Ефимыча сменить крестное знамение на отборный мат. Сам Кулибин бродил с безумным блеском в глазах, однако я предпочитал не лезть. Пусть развлекается.

Вымучивая эскиз для княгини Юсуповой, я уже готов был взвыть. Баба вздорная, богатая, с полным отсутствием вкуса, требовала «чего-то эдакого, воздушного», при этом настаивая, чтобы «камни были с кулак». Совместить несовместимое не удавалось, и полпачки бумаги уже полетело в корзину, когда скрипнула дверь, впуская гостя.

Кулибин протиснулся боком. Сменив привычную угрюмость на вороватое довольство, он выглядел так, словно только что обыграл в карты самого черта.

— Не спишь, счетовод? — проскрипел он, бухаясь в кресло.

— Пытаюсь, Иван Петрович, — буркнул я, не поднимая головы от стола. — Юсуповой нужен туман из булыжников. Жаль, я не волшебник.

Хмыкнув, изобретатель завозился, извлекая что-то из-за пазухи. На стол шлепнулась пухлая папка — серый казенный картон, источающий запах сургуча и департаментской пыли.

— Глянь.

Отложив карандаш, я вздохнул:

— Опять? Соседи жалобу накатали на шум?

— Читай. — Грязный палец подтолкнул папку ближе.

Развязав тесемки, я обнаружил гербовый лист. «Привилегия на исключительное право производства и продажи самопишущего пера…». Патент. Молодец старик, все-таки дожал бюрократов — Воронцов упоминал о его хождениях по кабинетам. Я уже собирался поздравить и вернуться к своим проблемам, но взгляд зацепился за строчку ниже.

«Авторы и правообладатели: надворный советник Иван Петрович Кулибин и мастер ювелирного дела Григорий Пантелеевич Саламандра. В равных долях».

Замерев, я поднял взгляд на старика, который, прищурившись, методично вытирал руки ветошью.

— Это… зачем? — вопрос прозвучал глупо. — Моя там только идея, и то — на словах.

— Затем. — Отшвырнув тряпку, Кулибин подался вперед. — Полагаешь, я только гайки крутил, пока ты по дворцам шастал?

Из необъятного кармана штанов на стол лег увесистый предмет. Авторучка. На сей раз никакой малахитовой бутафории для монарха — передо мной лежал настоящий инструмент. Вороненая сталь, латунный колпачок, отсутствие гравировки — вещь тяжелая и хищная. Еще проще той авторучки, что он сделал мне.

— Помнишь, ты про капилляр говорил? Чтобы не сохло. Я покумекал… Сделал. И штампы выточил, так что теперь мы их не напильником шкрябаем — прессом давим. Две сотни в неделю вылетают как с куста.

Ноготь изобретателя стукнул по металлу.

— Первая партия на складе, две тысячи штук. Военное министерство уже в очередь встало. Писанины у них много, а перья чинить — казенное время тратить.

Взяв ручку, я ощутил приятную тяжесть и идеальный баланс. Резьба колпачка шла мягко, как по маслу. Господи, да он же не понимает… Или наоборот?

В мозгу будто сработал высоковольтный рубильник. Паркер. Двадцать первый век. Империи, построенные на дешевом пластике и штамповке. Ювелирное искусство обслуживает избранных, канцелярские же товары нужны всем: каждому писарю, поручику, засаленному купчине. Речь шла не о тысячах — о миллионах. На века.

И этот вечно ворчащий на мою «заумь» старый медведь добровольно вписал меня в долю, разделив барыши поровну. Имея полную возможность забрать всё себе, ведь идея без реализации — пшик в любом времени. Сделав все руками и наладив производство, он мог оставить меня с носом, и никто бы слова не сказал. Да, Воронцов говорил мне это, но я не придал этому значения. Сейчас же я был в растерянности. Одно дело знать что где-то что-то там, другое — держать в руках.