Хомяк промолчал. Я кивнул на асфальт.
— Вот именно.
Кирпич хмыкнул.
— Ну так чё тогда? Старый ювелир, касса полная, чё он нам сделает? Тема ровная.
Я медленно покачал головой.
— Для вас может и ровная. А по факту — гнилая.
Сява усмехнулся.
— Обоснуй.
— Ты думаешь он просто дед?
— А кто?
Я посмотрел на них по очереди.
— Он барыга. Старый барыга. А такие в одиночку не живут. Он под серьезными людьми двигается.
Сява щёлкнул семечку.
— Да ну?
— Да. У таких всегда крыша есть. Или менты, или бродяги. А может и те, и другие с него живут.
Хомяк нахмурился.
— И чё?
Я криво усмехнулся, сплюнув вязкую слюну на асфальт:
— Да ни чё хорошего. Для нас. Мы влезаем к нему. Вяжем старика. Берём деньги и золото, а дальше эта самая крыша узнает, что кто-то их барыгу хлопнул.
Во дворе стало тихо. Я ткнул пальцем в землю.
— И они начинают искать.
Сява усмехнулся.
— Да кто нас искать будет? Кому мы нужны?
Я посмотрел на него холодно.
— Ты вообще понимаешь, как это работает?
Он ничего не ответил.
— Старик этот не из воздуха золото берёт. Ему его носят. Не только такие же как мы — басота. Там люди покруче. Он скупкой занимается, и давно, а значит его люди знают, значит он отстёгивает кому надо. На общяк, смотрящему, ментам тоже наверняка, иначе давно бы закрыли. И деньги те, которые ты видел, наверняка не его, и рыжики тоже чьи-то.
Я кивнул на Кирпича.
— И вот представь. Его крыша узнает, что барыгу хлопнули.
Кирпич перестал улыбаться.
— Ну.
— И начинается вопрос — кто? — Я пожал плечами. — А район маленький. Все всех знают.
Хомяк тихо сказал:
— Думаешь выйдут на нас?
Я усмехнулся.
— Хомяк… выйдут даже если вы в соседний город свалите.
Сява махнул рукой.
— Да гонишь ты.
Я наклонился вперёд.
— Нет. Я вам сейчас одну простую вещь скажу. — Они молча смотрели на меня. — Менты — это фигня. С ними можно договориться, отмазаться, отсидеть.
Я посмотрел на Сяву.
— А вот братва — это другое кино.
Он усмехнулся.
— И чё они сделают?
Я спокойно ответил:
— Сначала найдут. — Секунда тишины. — Потом поговорят. — Я посмотрел каждому в глаза. — А потом закопают. И тех, кто на дело ходил, и остальных за компанию. Никто разбираться не будет, кто при делах, а кто нет. Все знают, что мы вместе двигаемся.
Кирпич криво усмехнулся.
— Короче всё понятно. — Он запалил новую папиросу — Серый просто зассал.
Я не стал бурно реагировать на эту предьяву, как сделал бы раньше, услышав такие слова. Зачем что-то доказывать мертвецу? Я просто спокойно посмотрел на него.
— Хрюкало своё завали Кирпич, и фильтруй базар. Я вас предупредил, а дальше думайте сами. Что касается меня, то я в этом не участвую. Да и вообще, надо нам разбегаться уже, иначе ничем хорошим это лето не закончится. С этого дня я сам по себе.
Слова мои повисли в жарком, неподвижном воздухе двора. Несколько секунд никто ничего не говорил. Потом Кирпич коротко хмыкнул.
— Слышали? — сказал он, выпуская дым. — Серый, оказывается, теперь правильный.
Сява перестал щёлкать семечки. Медленно поднял голову и посмотрел на меня узкими глазами.
— Ты чё сейчас сказал? — тихо спросил он.
— Ну ты же не глухой вроде, — спокойно ответил я. — Я с вами больше не двигаюсь.
Хомяк медленно поднялся с лавки. Доски под ним жалобно скрипнули. Он был выше меня на полголовы и тяжелее килограммов на двадцать. Когда Хомяк вставал вот так близко — обычно это означало, что сейчас кому-то прилетит. Он подошёл почти вплотную.
— Ты, Серый… — проговорил он негромко. — ты чё, рамсы попутал?
Я тоже встал и смотрел на него спокойно.
— Нет. Наоборот. Наконец разобрался.
Кирпич заржал.
— Слышал, Сява? Наш Серый прозрел. Решил завязать.
Сява прищурился, он тоже уже был на ногах.
— Слышь… ты совсем ох… ел?
Кирпич уже обходил меня сбоку.
— Походу да.
Во дворе стало совсем тихо. Даже ветер стих. Я видел, как Хомяк чуть присел на ноги. Сейчас ударит. Такое я уже наблюдал много раз, только был можно сказать по ту сторону баррикад. Стая шакалов окружила жертву, готовясь расправится с предателем. Я медленно сунул руку в карман. Сява заметил это движение.
— Э, э… — сказал он. — Ты чё там шаришь?
Я вытащил нож. Обычный складной. Старый, с потёртой ручкой. Щёлк. Лезвие стало на фиксатор. Звук в тишине двора прозвучал громче выстрела. Кирпич мгновенно остановился. Хомяк тоже. Сява несколько секунд смотрел на нож, потом перевёл взгляд на меня.
— Ты совсем звезданулся? — тихо сказал он.
Я спокойно покрутил нож в пальцах.
— Нет. Я как раз-таки с головой дружу.
— Ты на нас нож достал?
— А что ты думаешь, я буду ждать пока вы толпой по мне протопчитесь? Не путай меня с теми лохами, которых ты каждый день трясёшь.
Хомяк усмехнулся, но в глазах у него веселья не было.
— Думаешь, нож спасёт?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Проверим?
Кирпич пробормотал:
— Сява… он походу реально с катушек съехал.
Сява шагнул вперёд. Медленно. Я чуть поднял нож. Лезвие блеснуло на солнце. Мы стояли в шаге друг от друга.
— Серый, — сказал он тихо, — ты сейчас очень большую ошибку делаешь.
— Уже сделал, — ответил я. — Когда с вами связался.
Хомяк зло сплюнул.
— Слышь, ты…
Я резко качнул корпусом вперед. Совсем чуть-чуть. Но нож оказался уже в нескольких сантиметрах от паха моего противника. Хомяк отшатнулся.
— Чё замолчал? Подходи, — спокойно сказал я. — Только потом не ной, что сидя ссать придется.
Во дворе опять повисла тишина. Я видел, как Сява быстро соображает. Трое против одного — вроде бы расклад понятный. Но нож в руке у человека, который не боится его пустить в ход, сильно меняет арифметику. Наконец Сява усмехнулся.
— Ладно…
Он поднял руки.
— Успокойся, псих.
Кирпич выдохнул.
— Вот это Серый даёт…
Хомяк ещё секунду стоял, потом отступил на шаг.
— Живи тогда сам по себе, сука.
Я ничего не ответил. Сява кивнул в сторону выхода со двора.
— Пошли.
Они медленно пошли к арке. У самого выхода Сява обернулся. Глаза у него уже были холодные.
— Только запомни, Серый. — Он показал на нож. — За такое отвечают.
Хомяк добавил глухо:
— Ещё встретимся.
Кирпич хмыкнул.
— И тогда без ножа поговорим.
Они вышли из двора. Шаги постепенно затихли. Я ещё несколько секунд стоял, не двигаясь. Потом медленно сложил нож. Щёлк. Лезвие спряталось в рукоять. Только теперь до меня дошло, что ладонь мокрая. Не от жары — от напряжения. Нож чуть не выскользнул из пальцев. Я вытер руку о штаны и сунул его обратно в карман.
Сердце билось глухо и тяжело. Ещё пару секунд я стоял, вслушиваясь в тишину, будто ожидал, что эта троица сейчас вернётся. Но во дворе было пусто. Они ушли. На этот раз ушли.
Я медленно сел обратно на лавку. Солнце всё так же било прямо в лицо, и от нагретого асфальта тянуло жаром. День продолжался. Я провёл ладонью по лицу.
— Твою мать…
В голове всплыло лицо старика. Хасан Гусейнов. Маленькая мастерская при комиссионке, старые очки, аккуратные руки ювелира. Он всегда говорил спокойно, даже когда принимал у нас явно ворованные цепочки.
«Молодые люди, аккуратнее с такими вещами. Это чья-то память.»
Мы тогда только ржали.
Я посмотрел на арку, через которую ушли Сява, Кирпич и Хомяк. Они всё равно пойдут. Может не сегодня. Может не вечером. Но пойдут. Сява уже слишком разогнался на этой теме. Он видел деньги. А такие, как он, когда видят лёгкие деньги — тормозов не знают.
Я тяжело вздохнул. Может… предупредить старика? Мысль была простая. Подойти. Сказать: «Слушай, дед, к тебе сегодня могут прийти гости». И всё.
Я даже представил, как это будет. Старик поднимет глаза из-под своих очков. Посмотрит внимательно. И спросит:
