Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил

— И лодка наша невелика, — продолжил я, — тонн шестьсот, ну восемьсот. Центр тяжести высоко. Зальёт ей водой пару отсеков, и всё. Накренится и перевернется вверх дном. За минуты. Брюхом кверху, и поминай как звали.

Все молчали. Воздвиженский кивал, вроде как был согласен. Стрижак смотрел на огонь и будто думал о своём. Лихарёв тёр щетину ладонью.

— Складно, — сказал он наконец. — А пороху сколько на этакое дело надо?

— Не пороху. Пироксилину, или чем там у нас взрывают, что посильнее. Аркадий Игнатьевич скажет точнее, я не подрывник. Но прикидываю так, пудов на полтора, на два. Чтоб наверняка проломило, а не вмятину оставило японцу на память.

— Двадцать кило, тридцать, — подал голос Воздвиженский. — Это можно. Пироксилиновые подрывные шашки у нас есть. В виде кольца, покрыты лаком, сырости не боятся. Можем дополнительно распотрошить снаряды. Соберём заряд, сколько надо. Уложим, чтоб вода не добралась, обмажем, обвяжем. Но это полдела.

— А вторая половина? — спросил Лихарев.

— А вторая половина хитрее. Чтоб оно рвануло тогда, когда нужно. Когда плот ткнётся в борт лодки. — Он остановился, поправил очки. — Нужен замыкатель. Ударный, контактный. Я сделаю.

Он присел обратно на ящик и стал чертить пальцем по колену, будто перед ним лежал чертёж.

— Возьму ударную трубку от снаряда. В ней уже всё есть, и боёк, и капсюль, штука привычная. Выну её, приложу к заряду. А чтоб накололо от удара, приделаю спереди усы. Деревянные, из реек, торчком, в стороны, как у жука. Боёк подпружиню, чтоб стоял на взводе, а держала бы его чека на проволочке. Усы выставлю вперёд, на пол-аршина дальше банки. Плот несёт бортом вперёд, усы первыми в железо и ткнутся. Согнутся, дёрнут проволочку, та выдернет чеку, боёк сорвётся и наколет капсюль. Капсюль подожжёт пироксилин. Вся хитрость в усах, чтоб торчали подальше зарядной банки и достали борт первыми, раньше всего.

— А если не бортом ткнётся? Боком пройдёт, мимо?

— Тогда не сработает, — Воздвиженский пожал плечами. — На то и делаем несколько, не один. Один боком пройдёт, другой совсем мимо, третий в камыше застрянет, не дойдёт. А четвёртый, глядишь, и в самый борт носом. Хоть один из пяти дойдёт куда надо, и довольно. Больше и не просим.

Лихарёв слушал всё это, переводя глаза с одного на другого, и серое лицо его понемногу делалось другим. Не то чтобы веселее, но живее — точно.

— Ну, да, — сказал он. — Доктор мину выдумал, артиллерист её клепать собрался. — Он пристукнул ладонью по столу. — Все, что нужно, берите. Хоть какое-то дело против этой проклятой лодки. Вдруг и впрямь что-то получится.

Работать начали сразу, не откладывая. До следующей большой воды надо управиться. Стрижак отрядил казаков вязать плоты. Я пошёл с ними.

Вязали в укромной протоке за валами. Камыш, ветки, спутанная трава, какие-то выловленные из реки коряги, всё это сбивали, перетягивали, мяли, придавая нужный вид. Чтоб не плот, а ком речного хлама. Внутрь, в середину, под обвязку, оставляли гнездо под заряд. Усы выведем вперёд и притопим, чтоб шли вровень с водой и упирались в борт первыми, а сверху всё прикрывал тот же камыш.

Скоро в протоке скрытно лежали пять плотов. Со стороны самый обыкновенный речной мусор, вырванные кусты, спутанный камыш, коряги, темнеющие в воде. Никто бы не подумал, что у каждого внутри ждёт своего часа заряд, способный потопить корабль.

Стрижак обошёл их все по очереди, подёргал стебли. Остался доволен.

— Камыш и камыш, — сказал он, выпрямляясь. — Я б сам мимо прошёл, не глянул.

— На то и расчёт! 

Женевская конвенция и окопные реалии

Во время Русско-японской войны 1904 –1905 годов вопрос отношения к пленным и к медикам носил для Японии острейший политический характер. Однако разрыв между красивыми отчетами для западной прессы и реальностью на передовой был колоссальным.

Официальная витрина: «Цивилизованная империя»

Официально Япония ратифицировала Женевскую конвенцию еще в 1886 году. Вступая в войну с Россией, японское правительство из кожи вон лезло, чтобы доказать Европе и США: японцы — не «дикие азиаты», а современная, гуманная нация. Японский Красный Крест работал великолепно, условия в лагерях для русских военнопленных (например, в Мацуяме) были беспрецедентно мягкими, а японским офицерам строжайше предписывалось уважать статус вражеских врачей и санитаров.

Суровая реальность передовой

Но на залитых кровью полях дипломатические конвенции часто переставали работать. Этому были разные причины:

В пылу штыковой атаки или ночной вылазки трудно разобрать, кто перед тобой — солдат с винтовкой или санитар. Белые повязки с красным крестом в условиях окопной войны быстро покрывались грязью.

Японская армия строилась на всеобщей воинской повинности. Основную массу пехоты составляли не самураи с кодексом чести, а вчерашние нищие крестьяне из глухих провинций. Для малограмотного японского землепашца тонкости европейского международного права были пустым звуком. В суматохе боя он стрелял во всё, что носило чужую форму, не вглядываясь в нашивки.

Война в Маньчжурии отличалась невиданной до того плотностью огня и чудовищными потерями. После того как рота теряла половину состава, у солдат сдавали нервы. В японской армии хватало людей с искалеченной психикой, которые в состоянии аффекта или из мести были готовы добивать раненых и стрелять в тех, кто пытается их вытащить.

Как и в любой армии, на передовой всё решал конкретный командир. Элитные гвардейские части под командованием офицеров, учившихся в Европе, могли остановить огонь, завидев санитаров. Но в резервных бригадах или подразделениях, измотанных долгими боями, полевые командиры часто закрывали глаза на жестокость своих солдат. Были случаи, когда японские офицеры намеренно приказывали снайперам выбивать русских врачей и санитаров, чтобы подорвать боевой дух противника и лишить раненых помощи.

Глава 3

Со стороны плотики — обыкновенный хлам, какого по Ляохэ плыло без счёта, но внутри каждого чернело пустое гнездо. Туда ляжет заряд, затем его замаскируют.

Воздвиженский занимался взрывчаткой.

Я заходил поглядеть, как у них идёт. Шло, в общем, неплохо. Они брали подрывные пироксилиновые шашки, складывали в плотную холщовую обмотку, обвязывали, обмазывали густой колесной мазью, чтоб вода не добралась, и получался ком пуда на два с лишним, тяжёлый, как чугунная гиря. Воздвиженский с трудом поднял один такой и остался доволен.

— Проломит, — сказал он. — Если ткнётся куда надо, проломит наверняка.

Из снарядной ударной трубки он вынул боёк с капсюлем, приладил к заряду, а спереди насадил решётку из тонких реек. Рейки торчали вперёд, в стороны, на пол-аршина дальше самого кома, и от них шла проволочка к чеке. Плот несёт бортом, усы первыми тычутся в железо, гнутся, дёргают проволоку, та выдёргивает чеку, боёк срывается и накалывает капсюль. Капсюль поджигает пироксилин. Простая механика, грубая, но в этом и достоинство. Чем меньше в такой штуке хитрых частей, тем меньше поводов ей отказать.

— Один боком пройдёт, другой в камыше застрянет, — говорил Воздвиженский, прилаживая усы к третьему заряду. — А пятый, глядишь, носом в борт. Хоть один из пяти. Больше не прошу.

— А если все мимо?

— Значит, не повезло, что сказать. Но очень жаль будет, если эти красавцы промахнутся.

Он театральным жестом показал на готовые заряды. Тёмные, мрачные, оплетённые верёвкой. От каждого торчала растопырка реек. Со стороны не разберёшь, что это и для чего, какой-то мусор, выловленный из реки, даже без маскировки камышом.

— Только вот что меня грызёт, — тихо сказал Воздвиженский. — Усы. На воде их водой и зальёт, чека разбухнет. Дерево есть дерево. Намокнет, и боёк не сорвётся.

— Так смажьте салом и чеку.

— Смазал уже всем чем можно. — Он вздохнул. — А всё одно не поручусь. Вода есть вода. Не угадаешь, на что она способна.