Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Воистину, как дед внука отчитывает. И Максимка вникает, изучает карту. Он читает карту! А ведь это очень серьезный показатель. Тут в целом не все читают, как я думаю, а уж карту, так точно.

Старый следопыт, еще бледный и слабый после ранения, полулежал на лапнике, разложив на коленях свою самодельную карту‑кроки, набросанную карандашом. Дед узловатым пальцем водил по бумаге, показывая невидимые на штабных картах волчьи тропы, торфяные окна и глухие гати. Максимка жадно слушал, запоминал, делал у себя пометки огрызком карандаша.

– От здеся, у Горелой сосны, старый мой лабаз, – сипло хрипел Макар, закашливаясь. – Под корнями в дерюге сухари лежать, консервы усякия, германския, соль. Коли германцы на хвост сядуть и прижмёть – там перасядзите. А вось здеся, за крывым аврагом – ручей с каменным дном. Вода чистая. По нему полверсты пройдете, собак со следа собьете…

– Коли будут собаки, – отвечал Максимка.

– Всегда думаю о худшем, тады буде лепшая, хорошее.

Максимка кивнул, зарисовал ориентиры и бережно сложил кроки в чехол из прорезиненной ткани.

Мартын тем временем собирал провизию. Он крутился у кухни, выпрашивая у кашевара сухари, шмат сала, соль в тряпице да пшено. Всё это добро он тщательно укладывал в тощий брезентовый «сидор». Перекладывал так, чтобы не гремело, сухари заматывал в портяночное сукно, чтоб не отсырели. Кашевар ворчал для порядка, но давал что мог. Мартын, увязывая горловину, то и дело поглядывал на нас: не забыли ли, не передумали ли брать с собой.

Я занялся подготовкой группы к выходу. Дело это тонкое, не терпящее суеты. В разведке идут тихо, как тени. Любой случайный звук или блеск – это пуля из темноты.

Первым делом проверил обувь. У Алеся подмётки на сапогах крепкие, но по сухому валежнику стучат гулко. У Мартына и вовсе трофейные ботинки, каблуки кованые, гвозди торчат. Я достал из запасов старое тряпье, нарезал широких полос и велел всем туго обмотать подошвы – сделать партизанские «чуни». Мартын сперва заупрямился, мол, ноги сотру, но я глянул так, что он тут же вздохнул и потянулся за ветошью. Теперь шаг стал мягким, кошачьим. В болоте тряпки, конечно, намокнут в слякоть, но сухие участки пройдем бесшумно.

Потом взялись за маскировку. Выгоревшие гимнастёрки и штаны натерли сырой землёй пополам с золой из костра. Ткань потеряла форму, стала тусклой, серо‑бурой. Вышло под цвет прелой лесной подстилки. Взяли немецкие плащ‑палатки камуфлированной расцветки.

С оружием возились особенно тщательно. Трубку Лизиного снайперского прицела аккуратно обмотали темным бинтом, чтобы металл не дал солнечного блика. Оставили открытыми только барабанчики поправок да сами линзы. На объектив Лиза соорудила бленду из куска картона.

Компасов на группу было два. Один, старый трофейный системы Бецарда, я намертво привязал тонким сыромятным ремешком к пуговице своей гимнастёрки. Второй забрала Лиза.

Ножи выверили у всех. Вжикали лезвиями о точильный камень, проверяя заточку на волосе – финки и штык‑ножи резали чисто. В разведке без клинка ты слеп и безоружен.

Алюминиевые фляги наполнили ручьевой водой, кинув туда по кристаллику марганцовки. Я заставил каждого долить воду под самую пробку, чтобы внутри не осталось воздуха – иначе на бегу вода начнет предательски булькать. Снаружи фляги туго обтянули сукном, чтобы не звякали о пряжки ремней.

Боекомплект распределили с умом. Тяжелые круглые диски к ППШ – в подсумки на пояс. Запасные обоймы к Лизиной трехлинейке – по карманам галифе, чтоб под рукой. Блины для пулемета Алеся распихали по брезентовым сумкам, проложив ветошью. Взяли впритык: два боекомплекта на брата, плюс по три гранаты Ф‑1. Тяжело, но своя ноша не тянет.

Когда всё было подогнано и проверено, Лиза поправила ремень и кивнула в сторону штабной землянки:

– Ну, пошли?

Я кивнул. Мы взяли карту, листы с расчётами времени и мои заметки по немецким постам, набросанные со слов Мартына. На пороге землянки я переглянулся с Лизой. Она чуть заметно повела подбородком, расправила плечи – мол, я готова.

Мы вошли. Белый сидел за столом, растирая виски. В тусклом свете он казался осунувшимся и смертельно уставшим. Командир, очевидно так и не ложился. Какие‑то тяжелые думы терзали его.

Лиза шагнула вперед, расстелила перед ним карту и уверенно, как и положено командиру группы, повела карандашом по маршруту.

– Идём здесь, – голос её звучал ровно. – В обход открытых болот, через старую деревню, тут людей почти не осталось. На карте отмечены лесные схроны, где пересидим светлое время. Здесь, – карандаш ткнул в крестик, – и вот здесь. До Красного Берега три‑четыре ночных перехода, если без столкновений.

Белый молча смотрел на карту, пробежал глазами график движения.

– Ладно, – тяжело уронил он. – Даю добро. Идите и отдыхайте. Завтра на рассвете выступаете.

– Есть, – ответила Лиза.

Мы свернули штабные бумаги и молча вышли от командира. Группа разбрелась по своим углам – урвать последние часы отдыха перед тяжелым броском. Я лег на пахнущий смолой, колючий лапник, натянул до подбородка потертую шинель, но сон не шел. Вокруг тяжело дышали товарищи, пахло сыростью, потом и перегаром.

Я смотрел в низкий, закопченный гильзами‑коптилками потолок землянки и прокручивал в голове завтрашний день. Думал о коварных, топких тропах. О детях, которых ждали там, в немецком тылу, и чьи жизни сейчас напрямую зависели от того, насколько бесшумно мы умеем ходить и как много сведений сумеем выведать о вражеских позициях. А еще мысли возвращались к истинным, скрытым целям рейда, в которые командир предпочел меня не посвящать.

На рассвете мы уже стояли у края лагеря в полном снаряжении. Было зябко, плечи оттягивали вещмешки. Вокруг стояла глухая, настороженная тишина. Густой белесый туман низко стелился над поляной, плотно обволакивая стволы сосен. В воздухе остро пахло пробирающей сыростью, прелой листвой и оружейным металлом. Лагерь еще мирно спал.

Только Нина и Аким поднялись ни свет, ни заря и вышли нас проводить. Нина бережно прижимала к себе сонного мальчишку, кутая его худенькие плечи в свою фуфайку, грустно переводила взгляд с меня на сосредоточенного Мартына и тихо вздыхала. Аким изо всех сил тер кулаком слипающийся глаз, а вторым сонно, но упрямо щурился.

– Ну, братцы, не подведите нас тут, – негромко сказал я, подмигнул Нине и ободряюще взъерошил волосы Акима. – Ведите себя хорошо.

– Мы‑то не подведем, – серьезно, по‑взрослому протянул Аким. – Вы сами только вернитесь скорее. Насколько вы уйдете? Надолго? Я себе на стенке вон там угольком буду крестики чертить и считать. Так сколько?

Мальчишка обвел нас требовательным, вопросительным взглядом. На самом деле точно ответить не мог никто. Мы ведь не на прогулку собрались, а за линию фронта: на задании всякое может случиться. Но ребенку явно нужен был не просто сухой ответ. Ему нужна была надежда, что мы вот‑вот вернемся.

– Дней десять, – твердо ответил я, мысленно накинув парочку суток про запас.

– Долго, – грустно вздохнул он. – Десять – это очень много.

– Да разве ж это много? – усмехнулся Алесь, поправляя ремень автомата. – Пролетять як пуля, сам не заметишь.

– Ты главное не балуй здесь, – улыбнулся я. – Чтобы нам, как вернемся, не пришлось перед командиром за тебя краснеть. И за Ниной приглядывай. Никому в обиду ее не давай. Она – наша! Мы за нее, как за сестру в ответе.

Аким важно кивнул, глубже зарываясь носом в фуфайку, и поднял голову на Нину. Та едва заметно улыбнулась – прекрасно понимала, конечно, что это именно ей предстоит глаз не спускать с этого сорванца.

– Ну всё, не прощаемся. Скоро свидимся, – подбадривающе улыбнулся я.

На глаза Нины тут же навернулись блестящие слезы.

– Отставить. Нельзя слезы лить перед дорогой, – строго одернул я. – Примета плохая.

Нина торопливо утерла щеки рукавом, быстро‑быстро замотала головой:

– Не буду, Стёпочка, обещаю. Ни слезинки не пророню. Буду каждый день молить… – Она осеклась, испуганно окинула нашу группу взглядом, но, поняв, что никто её не осуждает за веру, сделала шаг назад и истово трижды перекрестила нас.